Весь двор усыпан был песком,
Цветами редкостными вышит,
За ним сиял высокий дом
Своей эмалевою крышей.
А за стеной из тростника,
Работы тщательной и тонкой,
Шумела Желтая река,
И пели лодочники звонко.
Лай-Це ступила на песок,
Обвороженная сияньем,
В лицо ей веял ветерок
Неведомым благоуханьем.
Как будто первый раз на свет
Она взглянула, веял ветер,
Хотя уж целых десять лет
Она жила на этом свете.
И благонравное дитя
Ступало тихо, как во храме,
Совсем неслышно шелестя
Кроваво-красными шелками.
Когда, как будто донесен
Из-под земли, раздался рокот.
Старинный бронзовый дракон
Ворчал на каменных воротах:
«Я пять столетий здесь стою,
А простою еще и десять,
Судьбу тревожную мою
Как следует мне надо взвесить.
Одни и те же на крыльце
Китаечки и китайчонки,
Я помню бабушку Лай-Це,
Когда она была девчонкой.
Одной приснится страшный сон,
Другая влюбится в поэта,
А я, семейный их дракон,
Я должен отвечать за это?»
Его огромные усы
Торчали, тучу разрезая,
Две голубые стрекозы
На них сидели, отдыхая.
Он смолк, заслыша тихий зов,
Послушной девочки моленья:
«Из персиковых лепестков
Пусть нынче мне дадут варенья!
Пусть в куче брошеных камней
Я камень с дырочкой отрою,
И пусть придет ко мне Тен-Вей
Играть до ужина со мною!»
При посторонних не любил
Произносить дракон ни слова,
А в это время подходил
К ним мальчуган большеголовый.
С Лай-Це играл он, их дворцы
Стояли средь одной долины,
И были дружны их отцы,
Ученейшие мандарины.
«Бежим скорей, — кричал Тен-Вей, —
За садом в подземельи хмуром
Вчера посажен был злодей,
За злобы прозванный Манджуром.
Китай хотел он разорить,
Но оказался между пленных,
Я должен с ним поговорить
О приключениях военных».
Дракон немедленно забыт,
Лай-Це помчалась за Тен-Веем,
Туда, где озеро блестит,
Павлины ходят по аллеям,
А в павильонах из стекла,
Кругом обсаженных цветами,
Собачек жирных для стола
Откармливают пирожками.
Пред ними старый водоём,
А из него, как два алмаза,
Сияют сумрачным огнём
Два кровью налитые глаза.
В огромной рыжей бороде
Шнурками пряди перевиты,
По пояс погружён в воде,
Сидел разбойник знаменитый.
Он крикнул: «Горе, горе всем!
Не посадить меня им на кол,
А эту девочку я съем,
Чтобы отец ее поплакал!»
Тен-Вей, стоявший впереди,
Высоко поднял меч картонный:
«А если так, то выходи
Ко мне, грабитель потаённый!
Борись со мною грудь на грудь,
Увидишь, как тебя я кину!»
И дверь он хочет отомкнуть,
Задвижку хочет отодвинуть.
На отвратительном лице
Манчжура радость засияла,
Оцепенелая Лай-Це
Молчит — лишь миг, и всё пропало.
Как вдруг испуганный Тен-Вэй
Схватился за уши руками…
Кто дёрнул их? Его ушей
Не драть так больно даже маме.
А две большие полосы
Дрожали на песке газона,
То тень отбросили усы
Летящего назад дракона.
А в этот самый миг за стол
Садятся оба мандарина
И между них сидит посол
Из отдалённого Тонкина.
Из ста семидесяти блюд
Обед окончен, и беседу
Изящную друзья ведут,
Как добавление к обеду.
Слуга приводит к ним друзей,
Лай-Це с поклоном исчезает,
А успокоенный Тен-Вей
Стихи старинные читает.
И гости посреди стола
Их такт отстукивают сами
Блестящими, как зеркала,
Полуаршинными ногтями.
На карминные ущелья пролился огонь луны,
Покрывало водопада сплыло с серого утеса,
Лунный отсвет — точно воды, воды точно небеса,
Холод утра воровато входит в сердце ненюфара.
Сон спокоен, лодка-лист легка,
Слабый ветер, рябь дрожит слегка,
Вплоть до утра, берег — государь,
Двигай осень в шумы тростника.
Воздух солнечный скрывает дождь осенний,
В туче темной слышен грохот запоздалый,
Звук источника проглочен темным камнем,
Прелесть солнца холодна в зеленых соснах.
Тен-Вей окончил, и посол
Уж рот раскрыл, готов к вопросу,
Как вдруг ударился о стол
Цветок, в его вплетённый косу.
С недоуменьем на лице
Он обернулся и краснея
Смеётся перед ним Лай-Це,
В руках вторая орхидея.
Отец молчит, смущён и зол
На шалость дочки чернокудрой
Но улыбается посол
Улыбкой кроткою и мудрой.
«Здесь, в мире горестей и бед,
В наш век и войн и революций,
Забавы детства — весь наш свет,
Всё благо — так сказал Конфуций».