Каракалла

Впервые: Весы. 1907. № 7, под заглавием «Император», как второе стихотворение цикла (первое — «Императору»), с вариантами; затем «Романтические цветы» (Париж, 1908), без заглавия, как второе стихотворение цикла «Император Каракалла», с вариантами; «Жемчуга» (1910), так же; «Романтические цветы» (1918). Автограф 1, первоначального варианта под заглавием «Император», в письме Брюсову от 30 октября (н. ст.) 1906 г. (РГБ. Ф. 386. К. 84. Ед. хр. 18. Л. 9 об.–10). Автограф 2 — дополнение к письму Брюсову на отдельном листе (РГБ. Ф. 386. К. 84. Ед. хр. 20. Л. 36). Автограф 3 — архив Лозинского. Датируется по дате письма к Брюсову: не позднее 30 октября (н. ст.) 1906 г.

В. Гофман писал: «Если признавать основным принципом искусства нераздельность формы и содержания, то стихи г. Гумилева пока большей частью не подойдут под понятие искусства. Впрочем, к некоторым из них это не относится (напр. “Император с профилем орлиным”, “Любовникам” и др.)» (Русская мысль. 1908. № 7. С. 144). Более придирчивым оказался П. М. Пильский: «Как поэт, Н. Гумилев очень неровен и часто умеет хорошее целое испортить двумя-тремя мелочами. Второй отрывок “Императора Каракаллы”, очень сильный и живописный, совершенно испорчен восьмой строфой (“Там в твоих садах безгрешность неба”), следующей тотчас же за двумя ярко-красивыми...» (Образование. 1908. № 7. С. 78). А. Левинсон отметил, что «Рим времен упадка горячо дышит в красивой лирической трилогии “Император Каракалла”, удачно отражено в средней части стихотворения преломление героической воли кесарей в призме эстетического мироощущения...» (Современный мир. 1909. № 7. С. 188–189). М. Баскер трактует цикл о Каракалле с точки зрения, присущей философам-герметикам, для которых римский император был интересен, прежде всего, своим знанием оккультизма: скорее всего, подобная трактовка биографии Каракаллы была усвоена Гумилёвым из «Римской истории» Дио Кассиуса (см.: Basker. P. 38–42). «Стихи эти — ответ на потребность человека в необычайном, нездешнем, уводящем от серой скуки повседневности» (Бавин С., Семибратова И. Судьбы поэтов серебряного века. М., 1993. С. 142). «Продолжая античные темы поэзии Брюсова, Гумилев выбирает, однако, из истории Древнего Рима не только героев и императоров поры его расцвета, а иные персонажи, более созвучные эпохе модернизма <...> Это женственно-порочный император Каракалла, окруживший себя экзотической роскошью <...> Стихи на античные сюжеты отличает ирония, а может быть и самоирония, ибо в стихах этих угадываются некоторые личные черты поэта — его подчеркнутое презрение к опасности, бравое щегольство» (Комолова Н. П. «Италия» Ахматовой и Гумилева // Россия и Италия. М., 1993. С. 251). «Репутацию “парнасца”, русского Теофиля Готье снискал Гумилев — и не только переводами <...>, но прежде всего благодаря тому, что “предания Парнаса” были перенесены на русскую почву. В духе заветов парнасской эстетики Гумилев осознанно стремился к усилению описательно-изобразительных элементов поэтики, совершенствуя средства передачи словом жестов и поз, создавая портретные полотна, фоном для которых служат экзотические декорации (“Манлий”, “Каракалла”, “Помпей у пиратов”)» (Грякалова Н. Ю. Н. С. Гумилев и проблемы эстетического самоопределения акмеизма // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 110). По свидетельству П. Лукницкого, Ахматова в частности так охарактеризовала позднюю (1918 г.) редакцию этого стихотворения: «Посмотреть, что он сделал, он камня на камне не оставил. Это так варварски. У Коли было такое хорошее варварство к себе» (Лукницкий П. Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. Париж: ИМКА-Пресс, 1991. С. 83). Предположение о возможности «теневого присутствия» царскосельского пейзажа в строках, имеющих автобиографическое значение для Гумилёва, см.: Basker M. Gumilev, Annenskii and Tsarskoe Selo: Gumilev’s Tsarskosel’skii krug idei // A Sense of Place: Tsarskoe Selo and Its Poets / Ed. by Lev Loseff and Barry Scherr. Columbus, Ohio: Slavica, 1993. P. 217–218.

Ст. 19–20 — За время своего правления Каракалла совершал грабительские походы на Иерусалим и опустошил Антиохию за отказ царя Парфии выдать за него дочь.
Ст. 25–28 — Это четверостишие откомментировал сам Гумилёв в письме к Брюсову от 30 октября (н. ст.) 1906 г.: «Здесь в первой строке долгие гласные <...> должны произноситься гортанно и вызывать впечатление силы, а во второй строке два “е” и два “о”, произнесенные в нос, должны показать томление, являются нижним тоном и относятся к первой строке так же, как сине-голубые пятна на картинах фра Анджелико Фьезоле относятся к горячим красным. В третьей и четвертой строке ударение на третьем слоге от начала, чтобы сделать логичной паузу и ослабление тона...» (Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., коммент. М. Баскера и Ш. Грэм. Париж, 1986. С. 97). Ср.: «Укрощенной тигрицею, глаз не сводя, / Принимала мечтательно разные позы, / И невинность, и похоть в движеньях блюдя, / Чаровали по-новому метаморфозы. / Словно лебедь, волнистым водила бедром, / Маслянисто у ней поясница лоснилась...» (Ш. Бодлер. «Украшения». Пер. С. Петрова).
Ст. 31 — Феб — одно из имён Аполлона (блистающий), употребляемое в случае отождествления Аполлона с солнцем. Возможно, здесь зашифровано явление так называемого «полночного солнца», бывшее составной частью различных древних мистерий.

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».