Содержание

О Гумилёве... / Сравнительные характеристики

Говоря о союзе Анны Ахматовой и Николая Гумилёва, обычно отмечают, что это был не самый счастливый брак мужчины и женщины, но, безусловно, большая удача для литературы. Если рассматривать биографический аспект, жизнь Гумилёва была яркой, стремительной, вдохновляющей: путешественник, воин, поэт, он следовал за своими желаниями и воплощал их, несмотря на препятствия, и эта жизнь трагически оборвалась на взлёте, но стала его главным произведением, его шедевром.

Ахматова прожила 76 лет и даже иронизировала: «кто бы поверил, что я задумана так надолго». Жизнь она посвятила сохранению памяти о тех, кого потеряла, чтобы сказать об этих людях: они были. И в первую очередь взяла на себя роль вдовы репрессированного Николая Гумилёва.

Кроме того, каждый автор выстраивал биографический миф. Гумилёв изначально позиционировал себя завоевателем, «конквистадором», в то время как Ахматова представала созерцателем, свидетельницей эпохи, её лирическая героиня — часто отвергнутая женщина или та, кто ждёт суженого и пророчит горькую судьбу, томимая страшными предчувствиями. И эти два поэта вступили в диалог.

В отношениях Николая Гумилёва и Анны Горенко и биографических, и поэтических присутствует борьба. С момента знакомства в декабре 1903 года влюблённый гимназист начал «весело преследовать звезду», которой на тот момент был совсем не интересен. В течение шести лет Гумилёв добивался взаимности и согласия на брак, Анна противостояла этому натиску. В итоге венчание состоялось, но за три месяца до того, как будущая невеста дала согласие на брак, произошло событие, позднее описанное Павлом Лукницким со слов Ахматовой: «А. А., провожая Николая Степановича, ездила с ним из Лустдорфа в Одессу (на трамвае). Николай Степанович всё спрашивал её, любит ли она его? А. А. ответила: „Не люблю, но считаю Вас выдающимся человеком“. Н. С. улыбнулся и спросил: „Как Будда или как Магомет?“».¹

Ещё двумя годами ранее Анна Горенко писала своему главному корреспонденту той поры — Сергею фон Штейну: «Но Гумилёв — моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей. Не осуждайте меня, если можете. Я клянусь Вам всем для меня святым, что этот несчастный человек будет счастлив со мной» (из письма Анны Горенко Сергею фон Штейну, 11 февраля 1907 г.).²

Следует отметить и тот факт, что Анна Горенко согласилась стать женой поэта в ноябре 1909 года, после неудачной дуэли Гумилёва с Волошиным на Чёрной речке, которая была высмеяна в газетах, а также не имевшего успеха выступления поэта на вечере «Остров искусства» в Киеве, где Гумилёв прочёл «Сон Адама», «Товарищ», «Лесной пожар», «Царица» и был встречен публикой прохладно и иронично. Она словно приносит себя в жертву поэту, не принятому толпой. Судя по воспоминаниям современников, Гумилёв переносил неудачи достаточно легко, единственное, что вызывало в нём мысли о самоубийстве, а судя по записям Алексея Толстого, привело к двум неудачным попыткам добровольного ухода из жизни — это отказы возлюбленной.

Ахматова внешне покорилась, но остаётся непокорённой. И Гумилёв, словно чувствуя это, предпринимал новые попытки завоевать её сердце: африканские путешествия, донжуанство, творчество — это и способы почувствовать себя достойным той женщины, которая не ответила взаимностью, и лекарства от любовной неудачи.

Тогда же сформировалась, по мнению Ахматовой, главная тема лирики Николая Гумилёва до 1913 года — «борьба с тем, что было ужасом его юности — с его любовью». В рамках своего биографического мифа Гумилёв, покоряя страны, владея силой слова, следуя пути наивысшего сопротивления, как наиболее интересному, неизменно проигрывал женщине, которую не смог завоевать. И на фоне этого поражения все подвиги обесценивались. Его лирического героя ждала похожая участь, а прототипом женщины, отвергающей его, стала Ахматова, по крайней мере, она настаивает на этом в рамках собственного мифа: «В том же „Чужом небе“ в следующих отделах помещены стихи, которые относятся или прямо ко мне („Из города Киева“ и „Она“), и[ли] так или иначе связанные с нашими отношениями. Их много и они очень страшные. Последним таким стихотворением были „Ямбы“ (1913 г.), в котором теперь проницательные литературоведы (Г. Струве и Оцуп) начинают узнавать меня (и только потому, что, по их мнению, запахло разрывом). А где они были, когда возникали „Романтические цветы“ — целиком просто посвящённые мне (Париж, 1908), а в „Жемчугах“ 3/4 лирики тоже относится ко мне (ср. Еву в „Сне Адама“, „Рощи пальм...“). Думается, это произошло потому, что к стихам Гумилёва никто особенно внимательно не относился (всех привлекает и занимает только экзотика) и героиня казалась вымышленной. А то, что это один и тот же женский образ (возникший ещё в „Пути конквистадоров“, а иногда просто портрет (Анна Комнена), никому и в голову не приходило».³

Можно ли сказать, что на определённом этапе Анна Горенко-Гумилёва-Ахматова стала музой Николая Гумилёва? Во всяком случае, существует мнение, что без встречи с ней поэт не получил бы столь сильного творческого импульса, который привёл к созданию ряда прекрасных стихов.

В литературной судьбе будущей Анны Ахматовой Гумилёв скорее сыграл роль того, кто ввёл её в литературный круг, представил обитателям «Парнаса Серебряного века». Благодаря Гумилёву состоялась первая публикация «Анны Г.» в 1907 году в журнале «Сириус». С одной стороны, это поступок влюблённого мужчины, с другой — решение редактора литературной части, у которого не было достаточного количества материалов. Кроме того, Гумилёв правил стихотворение «На руке его много блестящих колец…», прежде чем поместить его на страницах «Сириуса». Поначалу в литературных кругах Анну воспринимали в первую очередь как жену поэта — Гумильвицу. Из воспоминаний Корнея Чуковского: «Тоненькая, стройная, похожая на робкую пятнадцатилетнюю девочку, она ни на шаг не отходила от мужа, молодого поэта Н. С. Гумилёва, который тогда же, при первом знакомстве, назвал её своей ученицей».⁴ Ученицей Гумилёва Ахматова в истории не осталась и сама в последние годы жизни подчёркивала: «на моих стихах нет никакого влияния Гумилёва, несмотря на то, что мы были так связаны, а весь акмеизм рос от его наблюдения над моими стихами тех лет, так же как над стихами Мандельштама».⁵ Но, выйдя из тени своего супруга после публикации первого сборника стихов «Вечер» (1912), она стала женским голосом тогда ещё «пряной эпохи Серебряного века», породив огромное количество подражательниц. Ирина Одоевцева зафиксировала отношение Гумилёва к подобным авторам: «„Подахматовками“ Гумилёв называл всех неудачных подражательниц Ахматовой. — Это особый сорт грибов-поганок, растущих под „Чётками“, — объяснял он, — подахматовки. Вроде мухоморов. Но, несмотря на издевательства Гумилёва, „подахматовки“ не переводились».⁶ Воспоминания Одоевцевой относятся к послереволюционному периоду, когда Ахматова и Гумилёв официально развелись. Она выбрала жизнь затворницы, вышла замуж за учёного-ассириолога Владимира Шилейко, переехала в Северный флигель Фонтанного Дома, посвятила себя работе мужа, изучению древних культур, в которых словно пряталась от настоящего. Ахматова искала очищения после предыдущего свободного брака. Гумилёв остался верен себе: был деятельным, включённым в новую жизнь, сотрудничал с издательством «Всемирная литература», занимался переводами, писал пьесы для детей, учил всех желающих создавать стихи в Институте живого слова. Но даже в этот период литературная слава Ахматовой была значительно масштабнее гумилёвской. Валерий Шубинский указал на то, что суммарный тираж прижизненных книг Гумилёва составляет менее шести тысяч экземпляров, при этом тираж книг Ахматовой к 1924 году — более семидесяти тысяч экземпляров.

В отношении к процессу творчества у двух авторов есть и различия, и сходство. Гумилёв, создавая Цех поэтов, представлял создание стихов как ремесло, которому можно научиться.

Всеволод Рождественский вспоминал: «Гумилёв мечтал написать философский трактат „Поэзия как наука“ — в противовес бальмонтовской книге „Поэзия как волшебство“, называя её „бредом шамана“. Был совершенно убеждён в том, что поэтическое творчество подвластно научному анализу, и считал, что любое стихотворение „химически разложимо на составные элементы“».⁷

Впрочем, Гумилёв признавал, что не каждый может стать поэтом (для этого нужна искра), а в стихах всегда присутствует какая-то не растворяемая часть. Она и делает их поэзией.

Творческим ремеслом, по Гумилёву, нужно овладеть, ему следует учиться. При этом поэт по природе своей обладает рядом качеств: интуитивно постигает философию, сохраняет детское восприятие мира. Сам Гумилёв на определённом этапе, хоть и ощущал себя «колдовским ребёнком», но просил Вячеслава Иванова прочесть курс лекций по стихосложению, так как считал, что недостаточно владеет ремеслом. А позже сам стал синдиком, организовав Цех поэтов.

Ирина Одоевцева в своих мемуарах «На берегах Невы» противопоставляла похожий на магию процесс создания стихов Мандельштамом и ремесленный подход Гумилёва: «Я не раз видела, как Гумилёв, наморщив лоб и скосив глаза, то писал, то зачёркивал какое-нибудь слово и, вслух подбирая рифмы, сочинял стихи. Будто решал арифметическую задачу. Ничего таинственного, похожего на чудо, в этом не было».⁸

Анна Ахматова была участником и секретарём Цеха поэтов, создала цикл «Тайны ремесла» (1936–1959), но всё же отмечала в первую очередь мистическую составляющую в процессе стихосложения: поэт не пишет стихи, а слышит и записывает: «Х спросил меня, трудно или легко писать стихи. Я ответила: их или кто-то диктует, и тогда совсем легко, а когда не диктует, просто невозможно».⁹

Наблюдавшие за тем, как Ахматова создавала стихи, часто описывали первый этап как «гудение», «жужжание», «мычание» — повторение вслух возникающих строк, которые затем складывались в текст и записывались на бумагу.

Актёр и чтец Дмитрий Журавлёв вспоминал: «Однажды Анна Андреевна рассказала о том особом самочувствии, которое предшествует у неё рождению стихов. Неясный ещё для самой себя внутренний шум, внутренняя музыка и ритм возникают сначала невнятно, в каком-то звучании-мычании, выливаясь потом в поэтический образ».¹⁰

Подумаешь, тоже работа, —
Беспечное это житьё:
Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за своё.

Поэт Валентин Берестов подчёркивал, что в процессе создания стихов для Ахматовой было что-то болезненное: «вдохновение трепало её, будто лихорадка». И сама Ахматова подчёркивала, что первое стихотворение написала в одиннадцать лет после тяжёлого заболевания, связанного с потерей слуха. Иосиф Бродский, вспоминая встречи с Ахматовой в Комарово, упоминал, что к ней приезжали не за одобрением и не для того, чтобы научиться написанию стихов, так как считали, что научиться этому невозможно, а потому что «она души наши приводила в движение».¹¹

Ахматова не поддерживала желание Гумилёва обучать стихосложению всех желающих в Институте живого слова в послереволюционном Петрограде, ей казалось, что так можно воспитать только подражателей, лишённых таланта, но Гумилёв настаивал: даже не став поэтами, слушатели его лекций будут хорошими читателями.

И Ахматова, и Гумилёв принимали реальный мир как источник для поэтических текстов. Стихи порой могут «расти из сора, не ведая стыда», а у поэта «ничего не должно пропадать даром. Всё для стихов».

В лирике Гумилёва Муза предстаёт спутницей поэта, сопровождает его в путешествиях, которые становятся необходимыми для вдохновения. Открытия, новизна, опасность — часть творческого процесса:

Мы с тобою, Муза, быстроноги,
Любим ивы вдоль степной дороги,
Мерный скрип колёс и вдалеке
Белый парус на большой реке.
Этот мир, такой святой и строгий,
Что нет места в нём пустой тоске.

(1910)

В 1911 году Ахматова написала стихотворение «Музе», в нём появилась тема власти Музы над поэтом, хотя в тексте и звучит формулировка «Муза-сестра заглянула в лицо», но именно она отнимает весенний подарок — золотое кольцо. Если говорить в биографическом аспекте, то стоит вспомнить, что Ахматова и Гумилёв венчались весной и, вероятно, речь идёт об обручальном кольце.

Завтра мне скажут, смеясь, зеркала:
«Взор твой не ясен, не ярок…»
Тихо отвечу: «Она отняла
Божий подарок».

Возможно, именно связь с Музой лишает поэта семейного счастья. В середине двадцатых, когда Ахматова почти перестала писать стихи, её гражданский муж Николай Пунин спрашивал о причинах молчания, и она отвечала, что рядом с ним слишком счастлива, в таком состоянии стихи не приходят. Так, может быть, именно Муза делает брак двух поэтов несчастливым в бытовом отношении.

Позднее Ахматова представляла Музу как высшее существо, от которого зависим поэт. Её «милая гостья с дудочкой в руке» связана в первую очередь с литературной традицией, а не с яркостью впечатлений:

И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я!».

(1924)

Таким образом, если Гумилёву необходима «Муза дальних странствий», без которой нельзя творить и жить, то для Ахматовой важно слышать голос Музы из надмирного пространства.

Формулировка «тайна тайн» (как определение любви и счастья) фигурирует и в текстах Ахматовой, и в стихах Гумилёва. В стихотворении «Ослепительное», вошедшем в сборник «Чужое небо», в раздел, посвящённый Анне Ахматовой, размышление об истинной красоте и вдохновении соседствуют с воспоминаниями о любви, путешествиях, опасностях, которые неотвратимо влекут странников.

Купцам и прибыль и почёт.
Но нет; не прибыль их влечёт
В нагих степях, над бездной водной;
О тайна тайн, о птица Рок,
Не твой ли дальний островок
Им был звездою путеводной?

Ты уводила моряков
В пещеры джинов и волков,
Хранящих древнюю обиду,
И на висячие мосты
Сквозь тёмно-красные кусты
На пир к Гаруну-аль-Рашиду.

(1910)

Ахматова в 1964 написала посвящённое Комаровскому пейзажу стихотворение «Земля хотя и не родная…»:

На дне песок белее мела,
А воздух пьяный, как вино,
И сосен розовое тело
В закатный час обнажено.
А сам закат в волнах эфира
Такой, что мне не разобрать,
Конец ли дня, конец ли мира,
Иль тайна тайн во мне опять.

Здесь чувство красоты, умиротворения и любви связано с настоящим, «тайна тайн» рождается в тишине, в созерцании вечернего пейзажа, от закатного света не хочется заслониться, напротив, он рождает ощущение соприкосновения с неземным.

«Русалка» — первое стихотворение, посвящённое Анне Горенко. Николай Гумилёв включил его в сборник «Путь конквистадоров». Здесь возлюбленная предстаёт неземным существом, окружённым ореолом тайны и принадлежащим другому миру, к которому относит себя и лирический герой. Ахматова позднее скажет, что все влюблённые мужчины часто отмечали её колдовские черты.

Сборник «Романтические цветы», вышедший в Париже в 1908 году, с посвящением «Анне Андреевне Горенко», Гумилёв преподнёс возлюбленной с дарственной надписью — мелкими коричневыми буквами на первом листе: «Моей прелестной царице и невесте как предсвадебный подарок предлагаю эту книгу. Н. Гумилёв».

На страницах сборника возлюбленная лирического героя наделена невероятной силой, она греховна и пленительна, ей сдаётся жрец, забывая о своём служении, покоряется юный маг и даже ягуар. Возлюбленная таит в себе опасность и несёт смерть герою, но он не может ей противиться. В итоге в смерти может наступить примирение.

Свершилось: мы умерли оба,
Лежим с успокоенным взглядом,
Два белые, белые гроба
Поставлены рядом.

(1907)

И эта властная женщина (царевна, царица, гиена, богиня) часто несёт в себе, скрывая, глубокую печаль и боль:

Царица, иль, может быть, только капризный ребёнок,
Усталый ребёнок с бессильною мукою взгляда.

(Отказ. Сентябрь 1907. Париж)

Через семь лет после того, как Гумилёв написал в Париже стихотворение «Отказ», Ахматова создала поэму «У самого моря», где появились: образ музы с дудочкой в руке, «дерзкая, злая и весёлая» будущая царица, создающая песню, её печальная сестра-близнец, лишённая возможности ходить, но творящая, и погибший царевич. А ещё сероглазый мальчик, которому отказывает будущая царица:

Сероглаз был высокий мальчик,
На полгода меня моложе.
Он принёс мне белые розы,
Мускатные белые розы,
И спросил меня кротко: «Можно
С тобой посидеть на камнях?»
Я смеялась: «На что мне розы?
Только колются больно!» — «Что же, —
Он ответил, — тогда мне делать,
Если так я в тебя влюбился».
И мне стало обидно: «Глупый! —
Я спросила. — Что ты — царевич?»
Это был сероглазый мальчик,
На полгода меня моложе.
«Я хочу на тебе жениться, —
Он сказал, — скоро стану взрослым
И поеду с тобой на север…»
Заплакал высокий мальчик,
Оттого что я не хотела
Ни роз, ни ехать на север.

Гумилёв восхищался поэмой в письмах и просил Ахматову посвятить текст ему.

В год венчания Ахматова, оставленная мужем, уехавшим в Африку на шесть месяцев, написала знаменитое:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стёртые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
…А я была его женой.

Гумилёв ответил стихотворением «Константинополь» в 1911 году:

Сегодня ночью на дно залива
Швырнут неверную жену,
Жену, что слишком была красива
И походила на луну.

Она любила свои мечтанья,
Беседку в чаще камыша,
Старух гадальщиц, и их гаданья,
И всё, что не любил паша.

Важный аспект ахматовских стихов, обращённых к Гумилёву: предчувствие ранней гибели героя.

Она вспоминала, что в ранних стихах называла Гумилёва братом и писала о нём, как о мёртвом, словно пророчила раннюю гибель:

Пришли и сказали: «Умер твой брат!»
Не знаю, что это значит.
Как долго сегодня кровавый закат
Над крестами лаврскими плачет…

(1910)

Тема сестринской любви и гибели появляется и в стихотворении «Читая Гамлета», написанном годом ранее в Киеве:

У кладбища направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака…»

В 1914 году Ахматова напишет «Молитву»:

Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребёнка, и друга,
И таинственный песенный дар…

Понимая силу слова поэта, и она, и Гумилёв будут убеждены — всё в точности исполнится. И действительно, сын Лев 14 лет проведёт в лагерях, а «друга» Гумилёва расстреляют в 1921 году.

Уже зная о его аресте, Ахматова написала самое страшное пророчество:

Не бывать тебе в живых,
Со снегу не встать.
Двадцать восемь штыковых,
Огнестрельных пять.
Горькую обновушку
Другу шила я.
Любит, любит кровушку
Русская земля.

Строки пришли 16 августа 1921 года в поезде по дороге из Царского Села в Петроград. На царскосельском вокзале 1 сентября 1921 года Ахматова прочла в газете «Петроградская правда» о расстреле Гумилёва. А после взяла на себя роль вдовы поэта, чтобы сохранять память о нём, несмотря на запреты и возможные последствия. Она зашифровывала образ Гумилёва в стихах, оставляя его в истории и литературе. До сих пор не раскрыты все шифры, нет ответа на вопрос, кому посвящена «Поэма без героя» на самом деле, может быть, это тот единственный человек, с которым Ахматова была венчана, для кого зажгла заветные свечи, кто не пришёл встречать Новый год, чьё имя не могло быть названо.

В 1963 году Ахматова записала: «Сейчас, как читатель видит, я не касаюсь тех особенных, исключительных отношений, той непонятной связи, ничего общего не имеющей ни с влюблённостью, ни с брачными отношениями, где я называюсь „Тот другой“ („И как преступен он, суровый...“), который „положит посох, улыбнётся и просто скажет: ‚Мы пришли‘“. Для обсуждения этого рода отношений действительно ещё не настало время. Но чувство именно этого порядка заставило меня в течение нескольких лет (1925–1930) заниматься собиранием и обработкой материалов по наследию Гумилёва».

А Иосиф Бродский, признаваясь в интервью Соломону Волкову в том, что творчество Гумилёва ему неблизко, отметил, что и с Ахматовой предпочитал о нём не говорить, так как «её сентимент по отношению к Гумилёву определялся одним словом — любовь».