Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живет в таинственном мерцаньи
Ее расширенных зрачков.
Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг ее,
Назвать нельзя ее красивой,
Но в ней все счастие мое.
Когда я жажду своеволий
И смел и горд — я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В ее истоме и бреду.
Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И четки сны ее, как тени
На райском огненном песке.
Впервые: «Чужое небо» (СПб., 1912); затем Избранные стихи русских поэтов: Серия сборников по периодам. Период третий. Вып. II. СПб., 1914. Датируется по времени публикации в «Чужом небе»: не позднее апреля 1912 г. Перевод на английский язык («I know a woman: silence...») — Haight A. Anna Akhmatova: A Poetic Pilgrimage. Oxford, 1976. P. 25.
Стихотворение было отмечено В. Ф. Ходасевичем как одно из лучших в «Чужом небе» (см.: Ходасевич В. Ф. Русская поэзия. Обзор // Альциона. М., 1914. С. 205). По мнению Э. Ф. Голлербаха, стихотворение превосходит своим лиризмом более совершенное по форме стихотворение «Из логова змиева...»: «...если продолжать сравнения в терминах изобразительного искусства, (стихотворение. — Ред.) похоже на мягкую, туманную пастель, где конкретные черты тонут в зыбкой “каррьеровской дымке”» (Голлербах Э. Ф. Образ Ахматовой // Образ Ахматовой: Антология. Л., 1925. С. 9). В. В. Тимофеева считает характерной особенностью стихотворения присутствие «живого и сильного чувства», по её мнению, достаточно редкого у Гумилёва (История русской поэзии: В 2 т. Т. 2. Л., 1968. С. 377). А. И. Павловский подчёркивает соответствие образного ряда стихотворения характеру ахматовской лирики, где «взрыв, катастрофа, момент неимоверного напряжения двух противоборствующих сил, сошедшихся в роковом поединке, но зато <...> это <...> грозовое облако, мечущее громы и молнии, возникает перед нашими глазами во всей своей устрашающей красоте и могуществе, в <...> ослепительной игре небесного света <...> Недаром в одном из посвященных ей стихотворений Ахматова изображена с молниями в руке» (Павловский А. И. Анна Ахматова: Очерк творчества. Л., 1966. С. 99). «...Гумилев воссоздал не только духовную красоту, но и страстность характера Анны Ахматовой», — писал по поводу того же образа В. В. Дементьев (см.: Литературная Россия. 1989. 23 июня). Р. Эшельман охарактеризовал стихотворение как одно из наиболее удачных аллегорических произведений «высокого стиля», отвечающее гумилёвскому призыву к «прекрасной трудности» (Гумилёв использует катахретические тропы и парадоксальные формулировки, строя трудно понятные серии образов и описаний с запутанными, сложными периодами). В загадочном образе, обозначенном как «Она», Эшельман выделяет три ипостаси. Эмблема героини — «молнии в руке» — ведёт к мифологическому образу греческой богини Афины, часто изображавшейся со стрелой в виде молнии. Соответствуют этому мифологическому образу и такие приметы, как её глаза, ассоциирующиеся с глазами совы (сова — атрибут Афины); медная музыка — с Афиной, богиней музыки, в том числе военной; эмоциональный холод — с девственностью богини и т. д. В дополнение к гипотезе Р. Эшельмана можно добавить, что с молнией в руке изображали Кибелу — в одеянии жрицы мистерий. Кибела — богиня земли и плодородия, мать богов, владычица гор, лесов и зверей — одно из древнейших хтонических божеств пантеона Древней Греции (см.: Холл М. П. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцерской символической философии. Новосибирск, 1993. С. 49). Второй план стихотворения связан с реальным прототипом — Анной Ахматовой, чей портрет и характер также узнаются в образных деталях. Наконец, «Она» изображает общую категорию женщин, в представлении Гумилёва отличающихся холодом и склонностью к отвержению, а также неутолённостью в любви. Отсюда сложность художественной структуры произведения, которая последовательно расслаивается из монистической универсальной категории на три фигуры (Афина, Ахматова, героиня), разрушает романтическую традицию XIX в. и, используя архаическую ямбическую метрику, «перепрыгивает» в XVIII в. к жанру оды, ассоциирующейся с высоким стилем. В то же время Гумилёв обращается к традиции Ш. Бодлера, и это стихотворение воспринимается как эхо «Аллегории» из «Цветов зла». Исследуя ритмическую организацию и звукозапись стихотворения «Она», Р. Эшельман показывает, как торжествует один из основных принципов Гумилёва — возвышенное преодоление разобщённости цельностью (см.: Eshelman R. Nikolaj Gumilev and Neoclassical Modernism: The Metaphysics of Style. Frankfurt am Main, 1993. P. 107–112).
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».