Заблудившийся трамвай

Впервые: Дом искусств. 1921. № 1, с вариантами; затем «Огненный столп» (Пг., 1921). Автограф 1 с вариантами — РГАЛИ. Ф. 147 (Н. С. Гумилева). Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 19–20. Автограф 2 с вариантами — собрание М. С. Лесмана. Датируется 29–30 декабря 1919 г. по датировке М. Баскера (см.: Basker M. Nikolai Gumilev and Engineer Krestin // Rusistika. 1995. № 12. P. 12–21).

Перевод на английский язык («The Tram that Went Astray») — Modern Poems from Russia. London, 1942. P. 12–14; («The Runaway Tram-Car») — Lyrics from the Russian, privately printed, 1951. P. 71–73; («The Streetcar Gone Astray») — Russian Literature Triquarterly, 1 (1971). P. 12–13; («The Streetcar Gone Astray») — The Silver Age of Russian Culture: An Anthology. Ann Arbor, Michigan, 1975. P. 257–258; («The Tram that Went Astray») — Modern Poems from Russia. Westport, Connecticut, 1977. P. 12–14; («The Streetcar that Lost its Way») — Russian Poetry: The Modern Period. Iowa City, 1978. P. 69–71; («The Lost Tram») — Nikolai Gumilev. Selected Works / Transl. by Burton Raffel and Alla Burago. Albany, 1972. P. 105–106; («The Tram that Lost its Way») — Nikolay Gumilyov. The Pillar of Fire and Selected Poems / Transl. by Richard McKane. London, 1999. P. 177–179. Перевод на чешский язык («Zbloudilá tramvaj») — Nikolaj Gumiljev. Cizí nebe: Výbor básní / Přel. Jaroslav Kabíček. Praha, 1995.

Отклики критики и исследователей — в примечании «Заблудившийся трамвай».

Ст. 1 — Ср. первую строку стихотворения Блока «Перстень-страдание»: «Шел я по улице, горем убитый».
Ст. 3–4 — Ср. «По звонким камням летит… телега» — по наблюдению Дж. Дохерти, одна из ряда реминисценций «Трамвая» в посвящённом смерти Гумилёва стихотворении Н. А. Оцупа «Теплое сердце брата укусили свинцовые осы…» (Doherty J. Three Poetic Responses to the Death of Nikolai Gumilev // Slavonica. Vol. 3. № 2 (1996/7). P. 37). Помимо того, мотив «волшебной лютни» отсылает к драматической поэме Гумилёва «Гондла», а также — к стихотворению «Волшебная скрипка».
Ст. 9–10 — И. Масинг-Делич находит параллель к блоковскому «В снегу времен, в дали веков…» из стихотворения «Я пригвожден к трактирной стойке» (Указ. соч. С. 81). Комментируя эти стихи, Р. Д. Тименчик обращает внимание на то, что в искусстве «серебряного века» «трамвай подвергался универсальной аллегоризации: „И вот вся наша планета, прекрасная Земля, представляется мне маленьким трамваем, несущимся по какой-то загадочной спирали в вечность. Вагоновожатый впереди нее — не зримое никем, покорное своим таинственным законам Время. Кондуктор — Смерть“ (А. И. Куприн, 1910). <...> Подобно тому как понимание мира как часового механизма в XVII в. приводило к образу Верховного Часовщика, природа трамвая как автомата с заданной программой выдвигала Вожатого на сходную ключевую роль…» (Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии // Семиотика. Труды по знаковым системам. Символ в системе культуры. Тарту, 1987. С. 138).
Ст. 14 — Ср. со стихотворением Гумилёва «Рощи пальм и заросли алоэ…».
Ст. 15 — Ср. с более ранними текстами Гумилёва: «Ты можешь выбирать между Невой и Нилом / Отдохновению благоприятный дом» («Разговор»), а также: «Есть Музей этнографии в городе этом / Над широкой, как Нил, многоводной Невой» («Абиссиния»). По мнению Вяч. Вс. Иванова, сочетание Нила и Невы напоминает стихотворение Тютчева о «царстве русском», тянувшемся «от Нила до Невы» (имеется в виду «Русская география». — Ред.), однако в отличие от политических утопических стихов Тютчева, три реки Гумилёва являются признаками трёх значительных этапов жизненного пути (Ivanov V. Vs. Two Images of Africa in Russian Literature of the Beginning of the Twentieth Century: Ka by Chlebnikov and Gumilev’s African Poems // Russian Literature. 29 (1991). P. 418).
Ст. 24 — Мотив «иной Индии», «Индии-виденья» отсылает нас к ранней поэме Гумилёва «Северный раджа».
Ст. 25–28 — Дж. Дохерти отмечает несколько реминисценций этой строфы в непосредственно откликнувшемся на смерть Гумилёва стихотворении А. Ахматовой «Страх, во тьме перебирая вещи…» (Doherty J. Three Poetic Responses to the Death of Nikolai Gumilev // Slavonica. Vol. 3. № 2 (1996/7). P. 32–33).
Ст. 26 — «Россия для него — „зеленная, где вместо капусты и брюквы мертвые головы продают“» (Бем А. Л. Николай Гумилев. К десятилетию его кончины. 1921–1931 // Българска мисъл. София, 1932. № 2. С. 94). В качестве примера «биографической» трактовки «топонимики» художественного мира стихотворения можно привести версию М. Д. Эльзона о прототипе упоминавшейся в тексте «зеленной»: по мнению исследователя, поэт «несомненно, видел ее <...> в Кузнечном переулке, на углу Ямской: „Зеленная торговля“. Но это — дом с мемориальной доской, здесь прошли последние годы Ф. М. Достоевского. Здесь были написаны „Братья Карамазовы“ (см. фотографию начала века в кн.: Гроссман Л. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского. М.; Л., 1935. Между с. 332 и 333). Если учесть, что стихотворение „Крест“ — явная аллюзия на роман „Игрок“, и представить, что Н. С. Гумилев был читателем хотя бы „Избранного“ Ф. М. Достоевского — можно высказать предположение, что именно эта вывеска „процитирована“ в стихотворении. Кстати, по ул. Марата (перпендикулярной Кузнечному пер.) всегда ходили трамваи» (Эльзон М. «Гласят: Зеленная»: Из комментариев к «Заблудившемуся трамваю» // Гумилевские чтения: Материалы международной конференции филологов-славистов. 15–17 апреля 1996 г. СПб., 1996. С. 278–279). «Тема декапитации посредством трамвая (ср. подпись под рисунком А. Яковлева, изображающим пилота, склонившегося над отрезанной уезжающим трамваем головой: „Гм… кажется знакомое лицо! Надо раскланяться“) через юмористику входит в русскую поэзию: „Когда завтра трамвай вышмыгнет, как громадная ящерица, / Из-за пыльной зелени расшатавшихся бульварных длиннот, / И отрежет мне голову искуснее экономки, / Отрезающей гостям кусок красномясой семги / — Голова моя взглянет беззлобней сказочной падчерицы / И, зажмурившись, ринется в сугроб, как краб… И венки окружат меня, словно овощи“ (В. Г. Шершеневич)» (Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии // Семиотика. Труды по знаковым системам. Символ в системе культуры. Тарту, 1987. С. 139).
Ст. 29 — «…Питающий материнский орган для садиста смертоносен, откуда образ казнящего вымени в „Заблудившемся трамвае“ Гумилева…» (Смирнов И. Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., 1994. С. 203).
Ст. 32 — Отметив, что с «ящиком скользким» перекликается «скользкий топор» стихотворения А. Ахматовой 1922 г. «Слух чудовищный бродит по городу», одним из подтекстов которого можно считать «Если тошен луч фонарный / На скользоте топора» И. Анненского («То и Это»), О. Ронен добавляет: «В конечном итоге, возможно, что на этот оборот оказал влияние повторяющийся глагол „склизнуть“ в рассказах кн. Мышкина о казни во Франции („Идиот“. Ч. 1, гл. 2 и 5)» (Ronen O. A Beam upon the Axe. Some Antecedents of Mandel’štam’s «Umyvalsja noč’ju na dvore…» // Slavica Hierosolymitana. 1 (1977). P. 170).
Ст. 33–34 — Очевидная перекличка с «Царскосельской одой» А. Ахматовой.
Ст. 37–40 — «По общему мнению, акме Гумилева — его „Заблудившийся трамвай“. Ненавистная ему революция вознесла его на поэтические высоты. Вздох о Машеньке долетает до каких-то седьмых небес поэзии: <цит. ст. 37–40>. И стихи эти могут истолковываться по-разному. Замысел полностью раскрыт, но логической интерпретации не поддается» (Иваск Ю. Русские поэты. Н. Гумилев // Новый журнал. 98 (1970). С. 134).
Ст. 44 — Ср.: «О, ты ласточка сизокрылая! / Ты воротишься в дом мой весной; / Но ты, моя супруга милая, / Не увидишься век уж со мной» (Г. Р. Державин. «На смерть Катерины Яковлевны, 1794 году июля 15 дня приключившуюся»). В этой связи крайне любопытны воспоминания об обстоятельствах смерти Е. Я. Державиной, оставленные доверенным лицом поэта Д. Б. Мертваго: «Я нашел <...> благодетеля своего в самом грустном положении; жена его больная, при смерти, и через несколько дней она скончалась при мне; он — в ссоре со всеми знатными боярами; императрица им недовольна. Рассказывая ему все мои несчастные обстоятельства, я просил доброго его совета, не ожидая от него никакой помощи; но он, придумывая разные способы, через несколько дней, несмотря на болезнь жены ему милой, поехал на праздник в Царское Село, только для того, чтобы узнать, получил ли генерал-прокурор донесение губернатора и что думает он сделать. Катерина Яковлевна, уже смерти ожидавшая, лежала в постели; я сидел возле нее, держа ее за руку; муж, ходя близ кровати, говорит: „Как мне ехать в Царское Село и оставить ее на два дня!“ Она, его подозвав, сказала: „Ты не имеешь фавору, но есть к тебе уважение: поезжай, мой друг, ты можешь просить за него; Бог милостив: может я проживу столько, что дождусь с тобой проститься“. Гаврила Романович страстно любил свою жену, но поступил благородно <...> Вскоре скончалась Катерина Яковлевна, женщина, действительно, отличных достоинств» (цит. по: Грот Я. К. Жизнь Державина. СПб., 1880. Т. 1. С. 680–681). По свидетельству И. В. Одоевцевой, Гумилёв, читая ей впервые «Заблудившийся трамвай», именовал героиню «Катенькой» (см.: Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 273).
Ст. 45–48 — По мнению А. Осиповича, «только встречный отрывок из Платона может объяснить четверостишие: „…люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет там у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут… Люди обращены спиною к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине…“ И дальше: „Прежде всего, разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят <...> кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?“» Критик также склонен отнести к продолжению того же эпизода из «Государства» Платона и «возвращение» поэта в Петербург в ст. 49–56: «А если заставить его смотреть на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?» «Идеи и сущности, — заключает Осипович, — оказываются живее их любого временного воплощения, отсюда молебен о мертвом и панихида по живому» (Осипович А. По ту сторону стиха // Русская мысль. 1983. 27 октября. С. 9). «Риторика этой строфы проецирует традиционные для европейской культуры символы (платоновскую пещеру теней и зодиакальный бестиарий) на семантический конвой трамвая как „аквариума света“… и как передвижного зверинца — ср.: „Трамвай“ К. Льдова: „В деревянной клетке / В день морозный еду. / Я прижат к соседке, / А она — к соседу. <...> Я дивлюсь химере, / Суевер, как предки: / Люди или звери / — В деревянной клетке“» (Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии // Семиотика. Труды по знаковым системам. Символ в системе культуры. Тарту, 1987. С. 140).
Ст. 49 — Дж. Дохерти выражает сомнение по поводу утверждения А. Ахматовой, будто ветер здесь символизирует смерть (см.: Лукницкая В. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 258): по его мнению, это метонимия Санкт-Петербурга. Поэтому содержание образа «ветра» в стихотворении более положительно, чем двусмысленный «ветер странный» в «Памяти», и может быть сопоставлено с другими, не окрашенными смертью образами ветра в «Канцонах» и в «Звездном ужасе» (Doherty J. Three Poetic Responses to the Death of Nikolai Gumilev // Slavonica. Vol. 3. № 2 (1996/7). P. 31). Ж. Нива отмечает ещё одну перекличку с «Венецией» А. Блока: «И некий ветер сквозь бархат черный / О жизни будущей поет» (Nivat G. L’Italie de Blok et celle de Gumilev // Revue des Études Slaves. 54 (1982). P. 702).
Ст. 50–52 — «Традиционное связывание с фальконетовым Петром „всех новых урбанистических примет“ коснулось и трамвая: „Трамвай, движенье, суета, / Чугунный Петр на пьедестале / Над живописною Невой…“ (Д. Липецкий). <...> Связывающий, „сшивающий“ пространство трамвайный маршрут позволял сопоставить новый символ со старым при „реалистической“, „метонимической“ мотивировке, как в стихах Г. Арельского: „На остановках с яростью звериной, / В трамвай, толкаясь, торопясь, / Садятся люди. И опять витрина, / Дома и фонари и уличная грязь / Мелькают в окнах сетью непрерывной. / Знакомо все — дома, дворцы, мосты. / Огни трамваев в радости призывной… / Перед Исаакием в тоске застыл, / Как и всегда на сумрачном граните / Великий Петр на скачущем коне. / К чему стремиться и чего хотите? / Кондуктор скажет все равно: конец / Билетам красным“» (Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии // Семиотика. Труды по знаковым системам. Символ в системе культуры. Тарту, 1987. С. 140).
Ст. 53–56 — Отметив постоянную ассоциацию Исаакиевского собора с темой смерти у Мандельштама, начиная со связанного с его статьёй о Скрябине стихотворения 1921 г. «Люблю под сводами седыя тишины…», Г. А. Левинтон рассматривает возможное отношение этой ассоциации к строкам Гумилёва: «Разумеется, <...> ассоциация „Исаакий — погребение“ напрашивается на сопоставление с „Заблудившимся трамваем“ <...>. Этот источник весьма вероятен, особенно для позднейших стихов Мандельштама». Далее Левинтон обращает внимание на переделку стихотворения в начале 1922 г., как рубеж в мандельштамовской трактовке Исаакия: «С этого времени — т. е., видимо, со смерти Гумилева — Исаакий выступает только в погребальных контекстах, хотя бы ранее эта ассоциация и не была связана с Гумилевым» (Левинтон Г. А. Мандельштам и Гумилев: Предварительные заметки // Столетие Мандельштама: Материалы симпозиума / Ред. Р. Айзелвуд и Д. Майерс. Tenafly, New Jersey, 1994. С. 35–36). По поводу ст. 53 Г. А. Левинтон также пишет: «Пушкинское слово, перенесенное с Петропавловской крепости на Исаакий» (по-видимому, имеется в виду слово «твердыня» в «Медном всаднике») (Там же. С. 43).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».