The Runaway Tram-Car

In an unknown street my steps had wandered,
When rooks of a sudden cawed from afar,
Lutes were tinkling and storm-clouds thundered,
And past me hurtled a tramway car.

I managed, though how is past conceiving,
To jump on the footboard and clutch the rail,
While it tore past, even in daylight leaving
The air lit up with a fiery trail.

Like a black-winged cyclone onward driven
In the trough of time it floundered astray;
‘Driver, stop for the love of heaven!
Jam all your brakes on right away!’

It’s late—that wall we narrowly rounded,
Then slid through a palm grove in smashing style;
Over three bridges at once we’ve bounded,
Past the Neva, the Seine and the Nile.

We flash past a window—someone’s glaring
After us in our mad career;
It’s the same old beggarly fellow staring,
The one who died in Beirut last year.

Now in languor and now in perturbation
I question my heart: ‘Where can I be?’
‘You can buy a ticket, for there’s the station,
To the Ghostly Indies beyond the sea.’

‘Greengrocer’ that signboard says, but looking
At the blood-red letters I soon can tell
It isn’t turnips and greens for cooking
But dead men’s heads that they have to sell.

The headsman, pap-faced and crimson-shirted,
Chops off mine in its turn at a blow;
In a box where the slippery blood has squirted
It lies with the other dead heads below.

A railing of planks we pass at a canter,
A three-windowed house and a grey-green lawn:
‘Driver, stop the car instanter!
Grab all your brakes and jam them on!’

Mashenka, once you lived and sang there,
Weaving a rug for our bridal day—
Where is your presence, the music that rang there?
Can it be you have passed away?

I left you there in your bedroom sobbing,
And strutted off to the Empress’s ball,
With my powdered pigtail foolishly bobbing—
And we never met again at all.

But now I know that our freedom is rather
A light that shines from the sky afar,
Where crowds of people and shadows gather
At the Zoo where stars and planets are.

The sweet familiar wind is waking,
And thundering over the bridge I see
A rider whose steel-gloved fist is shaking,
And horse-hoofs lifted to trample me.

But clear in the light is a spire, revealing
A stronghold still of the old true faith;
I will order prayers for Mashenka’s healing,
And a requiem for myself in death.

But all the while my heart is grieving,
I breathe in pain and I live in woe:
O Mashenka, once it was past conceiving
That a man could love and sorrow so.

Заблудившийся трамвай

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет.

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.