Колдовством и ворожбою
В тишине глухих ночей
Леопард, убитый мною,
Занят в комнате моей.
Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая темнота.
Тихо… мыши засвистели,
Глухо крякнул домовой,
И мурлычет у постели
Леопард, убитый мной.
— По ущельям Добробрана
Сизый плавает туман,
Солнце красное, как рана,
Опаляет Добробран.
— Запах меда и вервены
Ветер гонит на восток,
И ревут, ревут гиены,
Зарывая пасть в песок.
— Брат мой, враг мой, ревы слышишь,
Чуем запах, видим дым,
Для чего ж тогда ты дышишь
Мутным воздухом чужим?
Я ему не отвечаю,
Что со зверем говорить?!
Здесь тружусь я, здесь встречаю
Ту, что радостно любить.
И текут на смену чарам
Чары вновь; он говорит:
«Помнишь месяц над Харраром
И рыдание Эглит?
Ты ж расстался с девой черной,
Деве белой — тот же срок,
А перо держать позорно
Пальцам, трогавшим курок.
Ведь, по тайному условью,
Заключенному в борьбе,
Я тебя обрызгав кровью,
Душу передал тебе».
Боже, сердце углем рдеет,
Сердце стало на зенит!
И опять он чары деет,
И опять он говорит:
«Здешний Бог не настоящий.
Где он, в чем тебе помог?
А у нас-то в каждой чаще
[Восемь рук возносит бог]
Восьмирукий [грозный] черный бог.
В день, как ты ему молился,
Он тебя не обманул:
Раб сбежавший воротился
И поправился твой мул.
Что ж мне слушать до рассвета
Этот шепот, этот зов
Не послушал я совета
Не спалил ему усов!
Только поздно! Вражья сила
Победила и близка:
Вот затылок мне сдавила,
Точно медная рука…
Пальмы… с неба страшный пламень
Жжет песчаный водоем…
Данакиль припал за камень
С пламенеющим копьем.
Он не знает и не спросит,
Чем душа моя горда,
Только душу эту бросит,
Сам не ведая куда.
Но не в силах я бороться,
Я покорен, я встаю, —
У жирафьего колодца
Я окончу жизнь мою.