1
По городу плывет ночная тишь
И каждый шорох делается глуше,
А ты, душа, ты всё-таки молчишь,
Помилуй, Боже, мраморные души!
И отвечала мне душа моя,
Как будто арфы дальние запели
— Зачем открыла я для бытия
Глаза в презренном человечьем теле?
— Безумная, я кинула мой дом
К иному устремясь великолепью
И шар земной мне сделался ядром,
К какому каторжник прикован цепью.
— Ах, я возненавидела любовь,
Болезнь, которой все у вас подвластны,
Которая туманит вновь и вновь
Мир мне чужой, но стройный и прекрасный.
— И если что еще меня роднит
С былым, мерцающим в планетном хоре,
То это горе, мой надежный щит,
Холодное презрительное горе. —
2
Закат из золотого стал как медь,
Покрылись облака зеленой ржою,
И телу я сказал тогда: — Ответь
На всё, провозглашенное душою! —
И тело мне ответило мое,
Простое тело, но с горячей кровью:
— Не знаю я, что значит бытие,
Хотя и знаю, что зовут любовью!
— Люблю в соленой плескаться волне,
Прислушиваться к крикам журавлиным
Люблю на необъезженном коне
Нестись по лугу пахнущему тмином.
И женщину люблю… когда глаза
Ее потупленные я целую,
Я пьяно точно близится гроза,
Иль точно пью я воду ключевую.
— Но я за все что взяло и хочу,
За все печали, радости и бредни,
Как подобает мужу, заплачу
Непоправимой гибелью последней.
3
Когда же слово Бога с высоты
Большой Медведицею заблестело,
С вопросом — кто же, вопрошатель, ты? —
Душа предстала предо мной и тело.
На них я взоры медленно вознес
И милостиво дерзостным ответил:
— Скажите мне, ужель разумен пес,
Который воет, если месяц светел?
— Ужели вам допрашивать меня,
Меня, кому — единое мгновенье
Весь срок от первого земного дня
До громового светопреставленья
— Меня, кто, словно древо Игдразиль,
Пророс главою семью семь вселенных,
И для очей которого, как пыль,
Поля земные и поля блаженных?
— Я тот, кто спит, и кроет глубина
Его невыразимое прозванье;
А вы, вы только слабый отсвет сна,
Бегущего на дне его сознанья!