Содержание

Примечания

Коктебель, Дмитриева и первое чтение у Анненского; отзывы Чулкова, Айхенвальда, Павловского, Енишерлова; «империалистическая» трактовка 1930-х годов; Делич и Зобнин о цели плаваний, Размахнина о композиции.

Комментарий к стихотворению «На полярных морях и на южных…».

Все четыре стихотворения, вошедшие в цикл «Капитаны» (см. также «Вы все, паладины Зеленого Храма…»), написаны в июне 1909 г. в Коктебеле. «Он писал тогда “Капитанов” — они посвящались мне. Вместе каждую строчку обдумывали мы», — вспоминала Е. И. Дмитриева (см. о ней комментарий к стихотворению «Тебе бродить по солнечным лугам…»). «Первое чтение Гумилевым своих “Капитанов” состоялось при мне, — вспоминал С. К. Маковский. — Анненскому понравился буквенный звон этих стихов: звуки разлетающиеся, как брызги морских волн, гремящая инструментальная насыщенность рифмованных строф» (Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Ред.-сост. В. Крейд. М., 1990. С. 77). Как большое поэтическое достижение Гумилёва «Капитаны» были оценены Г. Чулковым, который упомянул и достоинства Брюсова — «наставника», сумевшего «научить своих последователей изящной точности стиля и крепкому и тугому ямбическому стиху, которому он сам (Брюсов. — Ред.) учился у Пушкина и Баратынского»: «Гумилев не умеет петь свирелью о любви печальной и увядающей, о тайной боли сердца или об ужасе ночного хаоса: поэт всегда увлечен мечтами рыцаря и капитана, “открывателя новых земель” <...> В стихах Гумилева есть прелесть романтизма, не того романтизма, которым чарует нас Новалис или Блок с их магической влюбленностью в Прекрасную Даму, а того молодого, воинствующего, бряцающего мечом романтизма, который зовет нас в страны, “где, дробясь, пылают блики солнца”» (Новый журнал для всех. 1910. № 20. С. 121–122. Подп.: Б. Кремнев). Ю. Верховский полагал, что цикл Гумилёва — пример «истинно гармонического разрешения» противоречия между тягой к «душевно-музыкальному» и пристрастием к «эпическому» изложению, характерного для его ранней поэзии (см.: Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 110; см. также комментарий к поэме «Северный раджа»). Ю. Айхенвальд видел в «Капитанах» «общий смысл» поэзии Гумилёва: «Манят его пути и путешествия человечества, красивые и опасные приключения, какие только можно встретить в истории или испытать в нашей современности; душой и телом проникает он в причудливые окраины бытия. Гумилев продолжает открытия, завоевания и скитания своих духовных предков. Неутолимо его любопытство, велика его смелость. Гумилев — поэт географии. Он именно опоэтизировал и осуществил географию, ее участник, ее любящий и действительный очевидец» (Айхенвальд Ю. И. Поэты и поэтессы. М., 1922. С. 35–36). В 30-е годы приводили строфы из стихотворения «На полярных морях и на южных...» для подтверждения тезиса об «империалистических» пристрастиях Гумилёва. О. Бескин отмечал, что Гумилёв — «активный боец своей классовой группы» и его «излюбленный герой — моряк, капитан, отважный, гнущий команду в бараний рог, обогащенный своим вольным полупиратством» (Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 3. Стб. 85). «Своих мореплавателей “с острым уверенным взглядом”, усмиряющих “бунт на борту корабля” Гумилев противопоставляет тем, у кого грудь пропитана “пылью затерянных хартий”. Это брошенное мельком, но чрезвычайно характерное для поэта презрение к демократизму социально очень выразительно», — писал А. Волков (Волков А. Поэзия русского империализма. М., 1935. С. 128). Иначе оценивал стихотворения цикла Б. В. Михайловский: «Характерно встречающееся у Гумилева сочетание в образе героя черт, идущих от акмеистических стилизаций в духе рококо с чертами ницшеанского “сильного человека”» (Михайловский Б. В. Русская литература XX века. М., 1939. С. 341). Новизной отмечены суждения А. И. Павловского: «“Капитаны” <...> казались такой же сугубо книжной романтикой, взятой из литературы, из Стивенсона, из Киплинга <...>, но все же только с виду, так как они были не только отлично сделаны, но проникнуты эмоциональной напряженностью и оригинальным лиризмом, что тотчас и выделило это ст-ние среди остальных <...> Гумилев, пожалуй, впервые чуть-чуть сдвинул свою, ставшую уже привычной “конквистадорскую” маску, так что читатель если еще и не увидел его лица, то все же не мог не запомнить решительной и твердой интонации незнакомого ему голоса... В глазах современников “Капитаны”, возможно, выигрывали хотя бы уже потому, что своим обликом не походили на манеру тогдашних кумиров “массовой” моды <...> При всей своей книжности и явной литературной вторичности Гумилев мог привлечь откровенно молодым обещанием будущей силы и намечавшейся оригинальности: в его стихах угадывалась мускулистость, четкость и твердость изображения, не слишком свойственные поэзии тех лет» (Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 19). «Именно в этом стихотворении, — писал В. Енишерлов, имея в виду первое стихотворение цикла, — проявилось неподражаемое умение Н. Гумилева вырваться на простор истинной, вольной и свободной поэзии из тисков книжной романтики. Свежий ветер настоящего искусства наполняет паруса “Капитанов”, безусловно, связанных с романтической традицией Киплинга и Стивенсона <цит. ст. 1–12>» (Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. Тбилиси, 1988. С. 10). В. Смирнов обращается к мемуаристике и, в частности, для понимания причин успеха «Капитанов», приводит рассказ Г. Иванова: «...Какой-то домашний знакомый (это было в 1910 году) развлекал общество чтением “декадентских” стихов. Мне было шестнадцать лет, я уже писал стихи, тоже декадентские, дюжинами. Имена Гиппиус, Брюсова, Сологуба были мне хорошо известны. Но чтец прочел “Капитанов” и назвал имя Гумилева. Меня удивили стихи (ясностью, блеском, звоном) и я запомнил это имя, услышанное впервые». Наверно, поэтому и кочуют ностальгически по русской словесности знаменитые строфы из «Капитанов», что в них вовсе не книжно-мальчишеская романтика, а вот эти «ясность», «блеск», «звон», «ярость и сила: <цит. ст. 21–24>» (Гумилев Н. Стихотворения / Вст. ст. В. Смирнова. М., 1989 (Поэты XX века). С. 12). В том же духе высказывался о «Капитанах» и Е. Вагин: «Сборником <...> в котором уже вполне определилось поэтическое лицо Н. Гумилева, были “Жемчуга”... В нем безошибочно распознается неповторимая интонация Гумилева, которая, однако, разнообразно варьируется в инструментовке. <...> Это <...> хрестоматийно-известные, кипучие молодым энтузиазмом “Капитаны” — извечный гимн первопроходцам, пионерам, первым во всем <цит. ст. 1–12>» (Вагин Е. Поэтическая судьба и миропереживание Н. Гумилева // Беседа (Л.; Париж). 1986. № 4. С. 179–180). Стремясь конкретизировать смысл и цель путешествий, которые предпринимают отважные капитаны, И. Делич отмечает, что «в конце концов все открытия, все достижения, все цели ведут к разочарованию <...> Колумб, Улисс, Лаперуз, Кук и все прочие “палладины”, подобно самому поэту, мечутся по морю жизни и вынуждены без конца открывать, что нет цели, помимо сверхмира, недостижимого здесь и сейчас» (Делич И. Николай Гумилев // История русской литературы: XX век. Серебряный век / Под ред. Ж. Нива, И. Сермана, Н. Струве и др. М., 1995. С. 495). Подобную точку зрения отстаивает и Ю. Зобнин: «Учитывая, что “зеленый”, т. е. лесной храм был характерен для некоторых древних эзотерических культов (например — друидических), а дифирамб изначально являлся культовым пением в честь Диониса — хтонического божества, одного из главных в пантеоне античных мистерий, то деятельность “открывателей новых земель”, в понимании поэта, вероятно, не исчерпывалась поиском откровений только “географических”, но простиралась и далее — в монументальную “глубину” мирозданья» (Зобнин Ю. В. Странник духа // Н. С. Гумилев: pro et contra. СПб., 1995. С. 13). В. Размахнина обращает внимание на композицию «Капитанов», называя её «крестообразной». По её мнению, «у каждой линии своя внутренняя тема, свой ритм и колорит. Первая — образ и действие, вторая — свершения и имена, третья — “власть суши”, четвертая — “тайна моря”» (Размахнина В. Серебряный век. Очерки. Красноярск, 1993. С. 82). Собирательный образ капитанов ассоциировался в восприятии его современников с поэтической маской Гумилёва, маской «флибустьера» и «открывателя новых земель». Этот факт зафиксирован в поэме И. Северянина «Рояль Леандра» (1925): «То “Капитаны” Гумилева, / Где лишнего не видно слова, / И вот к числу звучащих слов / Плюссируется: Гумилев». По мнению В. Кошелева, «эта же “маска” становится определяющей и при восприятии гумилевской лирики» (Кошелев В. А. Гумилев и «северянинщина». Две маски // Русская литература. 1993. № 1. С. 167).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».