Мне стыдно плоскости печальных приключений,
Вселенной жаждал я, а мой вампирный гений
Был просто женщиной, познавшей лишь одно,
Красивой женщиной, привыкшей пить вино.
Она так медленно раскидывала сети,
Мы веселились с ней, мы были с ней как дети,
Пронизан солнцем был ласкающий туман,
И я на шее вдруг почувствовал аркан.
Эти стихи Константина Бальмонта адресованы первой жене, Ларисе Михайловне, урождённой Гарелиной. История их взаимоотношений — одна из самых драматичных страниц жизни поэта. Лариса Гарелина, дочь иваново-вознесенского фабриканта, воспитывалась в Москве во французском пансионе Демушелей. Наделённая артистическим дарованием, она в юности играла в любительских спектаклях в Иванове и Шуе. Знакомство Константина Дмитриевича с Ларисой Михайловной произошло осенью 1888 года во время спектакля в шуйском театре. Красота девушки совершенно поразила Бальмонта. «Любовь завладела всем моим существом!» — пишет поэт в январе 1889 года, а уже 10 февраля в Покровской церкви Иваново-Вознесенска произошло их венчание.
Родители Бальмонта противились этому браку. «Ты погубишь себя», — писал отец поэта. Очень скоро обнаружилось, что предчувствие родителей не обмануло. По словам Е. А. Андреевой-Бальмонт, второй жены поэта, Лариса Михайловна «следила за ним, подсматривала, распечатывала его письма, рылась в его бумагах». 13 марта 1890 года, через год после женитьбы, измученный семейными скандалами, Константин Бальмонт выбросился из окна третьего этажа московской гостиницы, сломав ногу. Хромота осталась на всю жизнь.
Их первый ребёнок умер. В конце 1891 года родился сын, Николай. Никс Бальмонт отличался такой редкой красотой, что его сравнивали с Дорианом Греем. Но рождение сына этот брак не спасло.
В 1894 году Лариса Михайловна переехала в квартиру близкого друга Бальмонта, Николая Энгельгардта, и в 1895 году родила дочь Анну. Но поскольку женщина всё ещё состояла в браке с Бальмонтом, Константин Дмитриевич записал девочку на своё имя.
Первоначально Николай Энгельгардт «имел виды» на юную Екатерину Андрееву, но та не ответила на его ухаживания. В это время с девушкой знакомится Константин Бальмонт, а Николая Энгельгардта знакомит со своей женой. Образовавшийся любовный четырёхугольник разрешается благополучно, если не считать того, что Константину Бальмонту при оформлении развода пришлось взять вину на себя, из-за чего его брак с Екатериной Андреевой не мог быть освящён церковью. Но Константин Дмитриевич «совершенно случайно» обнаружил документ, где числился неженатым, и влюблённые обвенчались.
В 1895 году Бальмонты оформили развод, Лариса Михайловна стала женой Николая Энгельгардта, который получил возможность узаконить отцовство своей дочери Анны. К слову, несмотря на ревнивый характер Ларисы Михайловны, её брак с Николаем Александровичем оказался прочным, и она, по словам Энгельгардта, ему «подарила сорок лет безоблачного счастья».
Николай Александрович Энгельгардт происходил из старинного дворянского рода.
Легендарный основатель — Карл Бернард Энгельгардт (1159—1230) — рыцарь 3-го Крестового похода за освобождение Гроба Господня получил фамилию Энгельгардт (в переводе — «Ангел-хранитель») за спасение жизни французского короля Филиппа II Августа при осаде Акры.
Георг Энгельгардт в XV веке поселился в Лифляндии. Именно от него происходят все дворянские и баронские ветви в России.
Вернер Энгельгардт первым из рода поступил в русское подданство в XVII веке и принял православие с именем Еремея.
Его сыновья Степан, Юрий и Иван были московскими дворянами и стольниками.
Дворянский род Энгельгардт внесён в родословную книгу Смоленской губернии, а герб его — в Общий Гербовник России; баронский род записан в родословной книге Ярославской, Екатеринославской и Курской губерний.
В разное время представители рода хранили честь титулов и дворянского достоинства, отличались доблестными качествами.
Генерал-майор Лев Николаевич Энгельгардт (1766–1836) был тестем поэта Евгения Баратынского.
Секретарь Мальтийского ордена Георг Рейнгольд Густав (в православии Егор Антонович) занимал пост директора Царскосельского лицея, когда в нём учился Александр Пушкин.
Поэтического гения в своём воспитаннике директор не усмотрел и дал ему весьма нелестную характеристику: «Высшая и конечная цель Пушкина — блестеть, и именно поэзией; но едва ли найдёт она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьёзного учения, и его ум… совершенно поверхностный».
Однако, когда Пушкину в 1820 году грозила «исправительная» ссылка в Сибирь, Егор Антонович своим заступничеством (вместе с поэтом Карамзиным) спас поэта, и тот отбыл на четыре года в «воспитательную» ссылку на юг под начало генерала И. Н. Инзова.
Дом Энгельгардта в Петербурге и сегодня известен как центр музыкальной жизни города. Построен в 1831 году архитектором П. П. Жако.
Одним из его владельцев был внучатый племянник светлейшего князя Потёмкина — Василий Васильевич Энгельгардт (1785–1837), известный меценат, друг Пушкина. Это о нём поэт написал: «Свободы, Вакха верный сын! Венеры набожный поклонник и наслаждений властелин». Этот дом Александр Сергеевич Пушкин посетил накануне роковой дуэли, о чём написал Иван Тургенев: «Пушкина мне удалось видеть всего ещё один раз за несколько дней до его смерти на утреннем концерте в зале Энгельгардта». Здесь разворачивается действие драмы Михаила Лермонтова «Маскарад». «Развеяться б и вам и мне не худо, ведь нынче праздники, и верно, маскарад у Энгельгардта», — говорит Арбенин.
В его концертном зале выступали лучшие пианисты, среди которых Ференц Лист, Рихард Вагнер, Иоганн Штраус.
Но блистательное здание со временем обветшало и в конце 1846 года было продано. Николаю Александровичу из баснословного состояния предков досталась лишь блестящая родословная.
Николай Энгельгардт был известен как многообещающий поэт, прозаик, мемуарист, переводчик, литературовед, публицист и историк, полное собрание сочинений которого составляет 30 томов. По словам Константина Бальмонта, это был «очаровательный отшельник, мечтатель, напоминающий немного Шелли, истинный поэт хрустальной чистоты и умница».
Анна Николаевна Энгельгардт, как было уже сказано, родилась в 1895 году. Потом родился её брат Александр. Семья испытывала большие материальные трудности, вскоре они начали продавать вещи или закладывать их в ломбард. Несмотря на то, что у них был собственный дом в Смоленске и дача в Финляндии, Энгельгардты были непрактичны в хозяйственных делах.
Обликом Аня была похожа на мать. «Темноглазым ангелом с картины Боттичелли» назвал девочку Константин Бальмонт, совершенно очарованный её красотой.
Орест Высотский (сын Николая Гумилёва и актрисы Ольги Высотской) пишет: «Она происходила из семьи учёных и литераторов, окончила частную гимназию Лохвицкой-Скалон, ничем серьёзно не увлекалась, её не интересовала постоянно звучавшая в доме музыка, зато читала она много, хотя бессистемно. Нравились ей романы Пшибышевского и д’Аннунцио, скандальный „Санин“ М. Арцыбашева кружил голову и пугал своей декадентской пряностью. Была Аня непосредственна, не по летам наивна, по-детски доверчива и неожиданно обидчива.
Может быть, эти черты характера сложились под влиянием обстановки, царившей в семье. У отца было тяжёлое нервное заболевание, и когда наступал период депрессии, он по неделям не покидал своего кабинета, жестоко страдая. А мать без всякого повода ревновала мужа, в доме происходили скандалы. Сводный брат, студент университета, был нервным, неуравновешенным и кончил свои дни шизофреником… У Ани были подруги, но ни с кем не было близости; больше она дружила с Лилей Брик. Все они были поголовно заражены декадентством».
Анне шёл 21 год, она окончила курсы медсестёр, работала в военном госпитале, занималась в танцевальной школе Татьяны Адамович.
Из воспоминаний брата Александра Энгельгардта: «Сестра Аня, закончив гимназию, окончила также курсы сестёр милосердия и стала работать в военном госпитале, находившемся на нашей же улице. Она очень похорошела, и ей очень шёл костюм сестры милосердия с красным крестом на груди. Она любила гулять в Летнем саду или в этом костюме, или в чёрном пальто и шляпке, с томиком стихов Анны Ахматовой в руках, привлекая взоры молодых людей. Она тогда ещё не знала, что в будущем её будут называть: „Анна вторая“».
Поэты эпохи Возрождения всегда стоят рядом со своими прекрасными Музами.
В жизни Анны Николаевны тоже был такой человек. В своих стихах он сравнивал её с римской богиней древесных плодов Помоной.
Имя этого поэта — Владимир Чернявский. Его стихи помечены инициалами посвящения «А. Н. Э.».
В амфитеатре, как в глухой пустыне,
Мы рядом вновь, и сердцу не уйти!
О, кроме смертного навек отныне
Не верю ни единому «прости».
И быстро бросив «знаю, вы мне рады»,
Шепчу мальчишеские пустяки,
Чтоб видеть вновь уклончивые взгляды
И глаз приподнятые уголки.
…В уборе дев, с улыбкою Помоны,
Ты дашь мне длить, как хрупкие цветы,
Знакомые и долгие уклоны,
Невыразимые, как ты, как ты!
И вновь, боясь познанья и потери,
Печаль ресниц уронишь на постель…
Так видел Благовещение Мэри
Почти преступный Дантэ-Габриэль.
(В. Чернявский. 1914, осень)
Юный студент, близкий друг Сергея Есенина (Чернявский был крёстным отцом дочери Есенина Татьяны). В 1916 году Сергей Есенин подарил ему книгу своих стихов «Радуница» с надписью: «Разлюбимому товарищу Володе Чернявскому за самые искренние пожелания на добрую память Сергей Есенин 1916 г. февраль» и посвятил свою поэму «Сельский часослов» (1918). В. А. Рождественский рассказывал, что Владимир Чернявский «был одним из самых добрых друзей Сергея Александровича — вне его богемного окружения. Есенин часто брал у него книги и любил вести „книжные разговоры“. Чернявский впоследствии стал выдающимся и очень культурным чтецом, часто выступавшим в аудиториях Ленинграда. Его знал и уважал весь город».
Владимир Степанович Чернявский — автор мемуаров «Три эпохи встреч».
По одной версии знакомство Анны Энгельгардт и Николая Гумилёва произошло в мае 1916 года при непосредственном участии В. Жирмунского, по другой, на которой настаивает Ольга Арбенина, Николай Гумилёв искал встречи с ней, но сначала познакомился с Аней.
«Меня вечно путали с Аней Энгельгардт, хотя она и не была похожа со мной, — более темноволосая, кареглазая, с монгольскими скулами, более яркая и, с моей точки зрения, гораздо более хорошенькая. … Я увидала Аню, и рядом с ней стоял Гумилёв, она меня остановила, сказав: „Оля, Николай Степанович Гумилёв просит меня тебе его представить“. … На просьбу пойти меня проводить я могла только сказать, что я не одна — телефон ему дала.
… Он пошёл проводить Аню. …Она была старше меня, была сестрой милосердия и ходила в форме сестры, которая ей чрезвычайно шла. … И вот Гумилёв мне позвонил. Он попросил прийти... но я сказала, что занята.
…Пошла я в Летний сад… и на крайней скамейке у решётки увидела Гумилёва с Аней!..
Аня имела вид смущённый, девический и счастливый.… Мы встретились ещё раз. …Это было последнее моё свидание с Гумилёвым в ту весну. Он начитал мне бездну стихов, и старых, и новых, — и вся эта бурность, которая меня заколдовала, через год перешла в другой альбом — Елены — в Париже. Меня наказали — и мне нельзя было увидеть его перед его отъездом в Массандру, — ни получать от него писем. И потом — пришла Аня, и мы „поведывали“ друг у друга свои новости. Она перешла в мою шкуру, побледнела и стала говорить тише и смиреннее. Мне кажется, у неё уже всё случилось.
...об Ане... „подошла девической походкой, Посмотрела на меня любовь. Отравила взглядом и дыханьем... и ушла — в белый май с его очарованьем“».
(Из дневника О. Гильдебрандт-Арбениной)
Перед ночью северной, короткой,
И за нею зори — словно кровь,
Подошла неслышною походкой,
Посмотрела на меня любовь…
Отравила взглядом и дыханьем,
Слаще роз дыханьем, и ушла
В белый май с его очарованьем,
В лунные, слепые зеркала…
У кого я попрошу совета,
Как до лёгкой осени дожить,
Чтобы это огненное лето
Не могло меня испепелить?
Тихий снег засыплет грусть и горе,
И не будет жалко ничего,
Будет ветер, будут в Чёрном море
Бури кликать друга своего.
Я скажу ей: «Хочешь, мы уедем
К небесам, не к белым, к голубым.
Ничего не скажем мы соседям, —
Ни твоим, царевна, ни моим?»
Не откажешься тогда, я знаю…
Только б лето поскорей прошло,
Только бы скорей дорогу к раю
Милым, хрупким снегом замело.
(Н. Гумилёв. Любовь весной. 1916)
Стихотворение вошло в посмертный сборник поэта, но совершенно в другой редакции. Там оно датировано 1917 годом.
1916 год был особо «урожайным» в донжуанской биографии Николая Гумилёва.
Брак с Ахматовой практически распался. Предыдущий роман Николая Степановича с Маргаритой Тумповской, дочерью петербургского врача, завершился к лету.
На июнь 1916 года пришёлся московский эпизод с Ольгой Мочаловой. В первых числах июля 1916 года Николай Гумилёв отправился долечиваться после ранения в Крым, в Массандру, на обратном пути заехал в Иваново-Вознесенск, где в это время находились Александр и Аня Энгельгардт. В августе 1916 года Николай Гумилёв прибыл в Петроград держать экзамен на офицерский чин. Тогда же он подарил Анне Энгельгардт томик своих переводов из Теофиля Готье «Эмали и камеи» с надписью:
«Об Анне, о дивной, единственной Анне
Я долгие годы мечтаю без сна.
Прекрасней прекрасных, желанней желанных.
Она».
Провалив экзамен, 25 октября поэт вернулся в свой 5-й Александрийский полк на фронт. Его возлюбленной стала Лариса Рейснер. Их искромётный роман, сохранившийся в письмах, стал настоящим эпистолярным шедевром Серебряного века.
Ане Энгельгардт поэт тоже пишет письма. О них она рассказывает Ольге Арбениной, не подозревая о чувстве ревности подруги.
«О, эти письма — письма знаменитого поэта!... И за что мне это, Господи! Мы в один день познакомились; одинаково и очень ему понравились, и вот он пишет ей, а я забыта, как снега прошлых зим, как зелень старых вёсен… Нежной и страстной была я в его руках. Я не отдалась ему, правда… Мне мелкие радости, мелкие печали, мелкие волнения, — а ей — любовь и письма прекрасного, великого, бурного поэта.… Если он придёт… и вместе с ней будет веселиться на Новый Год, её целовать — я умру. Я не хочу, чтобы он любил её больше, чем меня».
(Из дневника О. Гильдебрандт-Арбениной)
С декабря 1916 года до середины мая 1917 года Николай Гумилёв периодически наведывается с фронта в Петроград. Его пламенный роман с Ларисой Рейснер, продлившийся всего три месяца, кончился; он снова встречается с Анной Энгельгардт.
Поэт пишет много стихов и преподносит их одновременно всем своим дамам — А. Энгельгардт, О. Гильдебрандт, О. Мочаловой, Л. Рейснер, заверяя каждую, что стихи посвящены ей.
Так, «Канцона» («Лучшая музыка в мире — нема!»), датированная 23 февраля 1917 года (сборник «Костёр»), значится на обороте открытки, отправленной Ларисе Рейснер.
Но Ольга Арбенина в своих мемуарах утверждает, что стихотворение адресовано Анне Энгельгардт.
Лучшая музыка в мире — нема!
Дерево, жилы ли бычьи
Выразить молнийный трепет ума,
Сердца причуды девичьи?
Краски и бледны и тусклы! Устал
Я от затей их бессчётных.
Ярче мой дух, чем трава иль метал,
Тело подводных животных!
Только любовь мне осталась, струной
Ангельской арфы взывая,
Душу пронзая, как тонкой иглой,
Синими светами рая.
Ты мне осталась одна. Наяву
Видевши солнце ночное,
Лишь для тебя на земле я живу,
Делаю дело земное.
Да! Ты в моей беспокойной судьбе —
Иерусалим пилигримов.
Надо бы мне говорить о себе
На языке серафимов.
«Ты мне осталась одна. Наяву…». Эту строку поэт надписал на странице сборника «Костёр», подаренного Анне Энгельгардт.
В мае 1917 года Николай Гумилёв отправляется за границу. В июле 1917 года в Париже он знакомится с Еленой Дюбуше, и свою любовную лирику, которой он зеркально одаривал прежних визави, включает в сборник «К синей звезде», посвятив его Елене (издан посмертно в 1923 году).
Из Парижа Николай Гумилёв пишет письма М. Лозинскому, А. Ахматовой, К. Чуковскому и Анне Энгельгардт. Он даже зовёт её в Париж! Она говорит об этом в своём ответном письме, которое отправляет Николаю Степановичу 30 ноября 1917 года из Петрограда.
«Коля милый, я написала тебе несколько писем, телеграмму, но возможно, что ты ничего не получил.
…Милый, уже ? года, что мы в разлуке. Мне иногда кажется, что это навсегда! Звать тебя сюда, Коля, настаивать, чтоб ты приехал, я не могу и не хочу. Это было бы слишком эгоистично. Ты знаешь, здесь в Петербурге сейчас гадко, скучно, все куда-то убегают...…
А там в Париже, вероятно, жизнь иная — у тебя интересное дело, милые друзья, твоя коллекция картин, нет той грубости и разрухи, которая царит сейчас.
Мне бесконечно хочется тебя видеть, я по-прежнему люблю только тебя, но лучше тебе быть там, где приятно и где к тебе хорошо относятся. Может быть, война скоро окончательно кончится и тогда ты сможешь приехать сюда ненадолго.
…Ты зовёшь меня, ты милый! Но я боюсь ехать одна в такой дальний путь и в настоящее время… Ах, Коля, Коля, я люблю тебя, часто думаю о тебе, и мне не верится, что мы когда-нибудь будем опять вместе! Я люблю только тебя одного и тоже никого больше полюбить не в силах…
… Я знаю твою ветреность, возможно, что ты иногда и забываешь меня! Сплетней я не слушаю…
Будь счастлив и помни меня. Целую тебя».
«Сплетней я не слушаю». Значит, до Анны Николаевны доходили слухи о парижском увлечении Николая Гумилёва. Возможно, поэтому она ответила на любовь Владимира Чернявского.
«Если слепой ведёт слепого,
То оба они оступятся и упадут в яму»
Оба были безоружны, оба знали, как идти,
Но любви казались нужны те лукавые пути.
Та нестройность разговора, та игра огня и льда
И неискренняя ссора у осеннего пруда.
И замедлившая в дымах Прибалтийская луна,
Чтобы верность рук любимых мне была возвращена.
Каждый день обещан ночи и созвучью каждый стих,
Оттого ты снова хочешь, снова хочешь губ моих!
В этот раз Господне слово мы прочтём наоборот:
Вот слепой ведёт слепого, но никто не упадёт…
(В. Чернявский. 1917, Лигово — Петроград)
Гумилёв имел намерение развестись с Ахматовой в случае согласия Елены Карловны выйти за него. Если бы это произошло, то, несомненно, мужем Анны Энгельгардт стал бы Владимир Чернявский.
Николай Гумилёв вернулся в Россию не для того, чтобы связать себя узами брака с «милой Асенькой». А. В. Доливо-Добровольский высказал предположение, что первоначально поэт хотел восстановить отношения с Анной Андреевной, из-за сына.
Но Анна Ахматова неожиданно попросила дать ей развод.
Вот что записано одним из друзей со слов Николая Гумилёва: «До сих пор не понимаю, почему Анна Андреевна заявила мне, что хочет развестись со мной, что она решила выйти замуж за Шилейко. Ведь я ничем не мешал ей, ничем не стеснял. Меня — я другого выражения не нахожу — как громом поразило. Но я овладел собой. … Я сказал: „Я очень рад, Аня, что ты первая предлагаешь развестись. Я не решался сказать тебе. Я тоже хочу жениться... — я сделал паузу, — на ком, о Господи?.. Чьё имя назвать? — Но сейчас же я нашёлся: — На Анне Николаевне Энгельгардт, — уверенно произнёс я. — Да, я очень рад. — И я поцеловал её руку. — Поздравляю, хотя твой выбор не кажется мне удачным. Я плохой муж, не спорю. Но Шилейко в мужья вообще не годится. Катастрофа, а не муж“. И гордый тем, что мне так ловко удалось отпарировать удар, я отправился на Эртелев переулок делать предложение Анне Энгельгардт, — в её согласии я был заранее уверен. <...> Когда я без предупреждения <...> явился на квартиру профессора Энгельгардта, Аня была дома. Она, как всегда, мне очень обрадовалась. Я тут же, не тратя лишних слов, объявил ей о своём намерении жениться на ней. И как можно скорее! Она всплеснула руками, упала на колени и заплакала: „Нет! Я не достойна такого счастья!“».
Накануне развода с Ахматовой он дарит Анне Энгельгардт выпуск переработанных «Романтических цветов» с надписью: «Ане. Девушка, твои так нежны щёки» (строка из стихотворения «Лаос») и сборник «Фарфоровый павильон» с автографом: «Ане. Я — как мальчик, схваченный любовью / К девушке, окутанной шелками».
Николай Степанович относился к своей женитьбе весьма легкомысленно. Ольга Арбенина сообщает, что после «помолвки» Николая Гумилёва с Анной Энгельгардт она встретила поэта на литературном вечере в обществе «какой-то темноволосой невысокой девушки». «Довольно миленькая — его очередной „забег“, он у таких „лёгких“ девиц потом даже имени не помнил, но тогда — говорил он мне в 1920 — ему надобно торопиться», — язвительно пишет Арбенина.
Темноволосой девушкой была Ирина Кунина, впоследствии эмигрантский прозаик. Гумилёв встречался с ней в июне-июле 1918 года. Свадьба Николая Гумилёва и Анны Энгельгардт состоялась 7 августа по новому стилю — в день Анны, через два дня после официального развода с Ахматовой. После свадьбы Николай Степанович «со своей Асенькой» и сыном Львом поселился на Преображенской улице в квартире Сергея Маковского. Но женитьба его не изменила.
Ольга Арбенина в своих мемуарах «Девочка, катящая серсо» рисует картину странного поведения поэта: «… Аня просила меня прийти к ней — она уже была замужем за Гумилёвым.
…Она уговаривала: они оба так хотят, чтобы я пришла, — если бы я не пошла, она бы вообразила, что я ревную, а этого я не хотела показать, да, говоря правду, я была спокойна. …Он был в штатском, по-прежнему бритоголовый, с насмешливой маской на своём обжигающе-некрасивом лице. … Помню длинную, большую комнату. …Какой-то нарядный полумрак. Полукруглый диван, на котором мы сидели. Что ели, пили — не помню. А разговор? Он нёс, скорее, какую-то чепуху.
…Помню, высказал мысль, что на свете настоящих мужчин и нет, — только он, Лозинский и Честертон.
… Он сравнил меня с борющейся валькирией, а Аню — с едущей за спиной своего повелителя кроткой восточной женщиной. Эти разговоры при жене казались мне шокирующими, несмотря на слегка иронический тон Гумилёва. А я? Мне надо было встать и уйти, но меня как будто парализовали.
Мы так засиделись, что пришлось „разойтись“ и лечь спать. Аня уговаривала меня остаться. Опять — неловко отказаться, будто я боюсь. Комнатка с двумя почти детскими кроватями, беленькая, уютная, — верно, детей Маковского. Аня устроила меня на одной и удрала прощаться со своим супругом. Вернулась со смехом. „Слушай! Коля с ума сошёл! Он говорит: приведи ко мне Олю!“. — Я помертвела.
Не знаю, как я вытерпела выждать, пока она заснёт, и выбралась из незнакомой квартиры, которая теперь казалась мне пещерой людоеда».
Анна Ахматова как-то сказала: «Николай Степанович всегда был холост. Я не представляю себе его женатым». Поэт и сам часто повторял: «Проводить время с женой так же скучно, как есть отварную картошку без масла». Однако многие мемуаристы отмечают, что первое время Николай Степанович был даже увлечён своей молодой женой, всюду водил с собой, несмотря на её по-детски простодушные и оттого казавшиеся глупыми суждения. «Ты, Аня, лучше молчи! Когда ты молчишь, ты становишься вдвое красивее», — говорил он, обращаясь к ней.
Ирина Одоевцева пишет, что Анна Энгельгардт «казалась четырнадцатилетней девочкой не только по внешности, но и по развитию. Очень хорошенькой девочкой, с большими тёмными глазами и тонкими, прелестными веками».
14 апреля 1919 Анна Николаевна родила дочь. Назвали девочку Еленой, как сказал Гумилёв, «в честь самой красивой женщины — Елены Троянской». А может, в честь Елены Дюбуше? Поэт всех уверял, что дочка его непременно будет красавицей, как её мать, и, бесспорно, талантливой, потому что она «не только дочь, но и внучка поэта».
Вскоре Николай Степанович отослал жену с дочерью и сыном Львом в Бежецк, где с продуктами было легче. Сам наведывался не часто. «Аня сидит в Бежецке с Леночкой и Лёвушкой, со свекровью и старой тёткой. Скука невообразимая… и разговоры соответствующие. Аня вежливо слушает или читает Андерсена. Плачет по ночам. Единственное развлечение — мой приезд. Но ведь я езжу в Бежецк раз в два месяца, а то и того реже. И не дольше, чем на три дня… Аня в каждом письме умоляет взять её к себе в Петербург» (Н. Гумилёв). Но не только экономические причины заставляют Гумилёва держать жену в Бежецке, он откровенно признаётся, что слишком привык к холостой жизни. «Конечно, нехорошо обижать Аню. Она такая беззащитная, совсем ребёнок. Когда-то я мечтал о жене — весёлой птице-певунье. А на самом деле с птицами-певуньями ничего не выходит», — жалуется поэт одной из своих «метресс».
Корней Чуковский возмущался: «Молодую хорошенькую жену отправил с ребёнком в Бежецк — в заточение, а сам процветал и блаженствовал». К слову, когда К. Чуковский упал в голодный обморок прямо на лестнице перед квартирой Гумилёва, Николай Степанович поделился с ним тем немногим, что у него было. Чтобы отправить какие-то деньги семье, Николай Гумилёв много работает в различных кружках, много пишет.
Из воспоминаний О. Гильдебрандт-Арбениной: «Я не знаю, когда у Ани родилась дочка, Лена. Вернее, точно не знаю. Шли его пьесы (короткие). Он стал преподавать в какой-то официальной студии.
….Начался 1920 год. Январские морозы. Шёл „Маскарад“. В одном из антрактов ко мне кто-то пришёл и попросил выйти... к Гумилёву. … Я подобрала свой длинный-длинный палевого цвета шлейф и пошла. Он стоял на сцене. Не помню ничего, что он объяснял. Кажется, пришёл говорить с режиссёром насчёт „Отравленной туники“. Сказал, что надо поговорить со мной. Я согласилась…. Мы пошли „своей“ дорогой… …Аня была отослана в Бежецк. Ему надо было прочесть мне новые стихи. „Заблудившийся трамвай“. Я была, как мёртвая, и шла, как овца на заклание. …Уговорил зайти к нему домой, с клятвами, что всё будет спокойно.
... В его чтении „Трамвая“, однако, опять вкралась ложь. Он прочёл: „Оленька, я никогда не думал...“ Были и другие стихи и слова. Но когда всё было кончено, он сказал страшное: „Я отвечу за это кровью“».
21 мая 1921 года Николай Гумилёв привёз в Петроград жену и дочь, оставив Лёвушку на попечение бабушки. Но семейная жизнь не складывалась. Анна Николаевна была плохой хозяйкой, домашние заботы её тяготили. Её беспомощность, её капризы раздражали Гумилёва. Сославшись на литературную занятость, он перебрался в Дом искусств. Анна Николаевна осталась с маленькой Леночкой на Преображенской.
Николай Степанович, чтобы освободить жену и избавить себя от скандалов, согласился поместить дочку в детский дом. «Можно с ума сойти, хотя я очень люблю свою дочку, — жалуется Н. Гумилёв. — Мне для работы необходим покой. Да и Анна Николаевна устаёт от хозяйства и возни с Леночкой.
И тут он принимает „соломоново решение“, отдать Леночку в детский дом.
Этим детдомом, или, по-старому, приютом, заведовала жена Лозинского, его хорошая знакомая. Гумилёв отправился к ней и стал её расспрашивать, как живётся детям в детдоме.
— Я очень рад, что детям у вас хорошо. Я собираюсь привести вам мою дочку — Леночку. …. — Николай Степанович, не делайте этого! Я сама мать, — взмолилась она. — Заклинаю вас!
Но Гумилёв только упрямо покачал головой:
— Я уже принял решение. Завтра же я привезу вам Леночку.
И на следующий день дочь Гумилёва оказалась в детдоме» (Ирина Одоевцева).
Анна Николаевна сразу поселилась в Доме искусств вместе с мужем, где ей очень нравилось и где за ней ухаживали и Артур Лурье, и Георгий Иванов, и, по слухам, весьма небезуспешно. После таких сплетен и без того враждебно настроенное окружение мужа стало открыто её презирать. Пальма первенства, безусловно, принадлежит Анне Ахматовой, которая с нескрываемым злорадством обсуждала неудачную женитьбу своего «бывшего».
Из воспоминаний Юлиана Оксмана: «Второй брак его тоже не был удачен. Он вообразил, будто Анна Ник. воск, а она оказалась — танк… Вы её видели?
Я сказал, что видел: очень хорошенькая, с кротким нежным личиком и розовой ленточкой вокруг лба.
— Да-да, всё верно, нежное личико, розовая ленточка, а сама танк. Ник. Степанович прожил с ней какие-нибудь три месяца и отправил к своим родным. Ей это не понравилось, она потребовала, чтобы он вернул её. Он её вернул — и сам сразу уехал в Крым. Она очень недобрая, сварливая женщина, а он-то рассчитывал, наконец, на послушание и покорность…
… Это был поспешный брак. Коля был очень уязвлён, когда я его оставила, и женился как-то наспех, нарочно, назло. Он думал, что женится на простенькой девочке, что она — воск, что из неё можно будет человека вылепить. А она железобетонная. Из неё не только нельзя лепить — на ней зарубки, царапины нельзя провести».
Впрочем, к словам Ахматовой следует относиться критически.
Аня Энгельгардт просто «не выросла», но в этом не было её вины. Николай Степанович однажды сказал: «каждый человек имеет свой, коренной и иногда вечный, возраст. … У Ани — 9 лет».
Александра Степановна Сверчкова отмечает, что Аня «требовала разнообразия в столе», плакала, впадала в истерику. «...Чтобы получить от мужа лишние деньги, она писала ему, будто бы брала … в долг и теперь … должна возвратить. Выяснилось, что всё это выдумки, и Николай Степанович взял её обратно».
Скорее всего, этот брак закончился бы разводом. Некоторые из ближнего окружения Николая Степановича потом говорили, что он высказывал такую мысль. «После его смерти Аня говорила мне (не раз), что он говорил с ней о разводе. Но не представляю себе, в какой форме он мог это делать. Я не могла её расспрашивать» (Ольга Гильдебрандт-Арбенина).
В 1921 году Гумилёв подготовил к печати большой сборник своих стихов «Огненный столп», посвятив его Анне Николаевне Гумилёвой.
«Огненный столп» вышел из печати в августе 1921 года, когда Николай Гумилёв уже был арестован.
И совсем не в мире мы, а где-то
На задворках мира средь теней,
Сонно перелистывает лето
Синие страницы ясных дней.
Маятник старательный и грубый,
Времени непризнанный жених,
Заговорщицам секундам рубит
Головы хорошенькие их.
Так пыльна здесь каждая дорога,
Каждый куст так хочет быть сухим,
Что не приведёт единорога
Под уздцы к нам белый серафим.
И в твоей лишь сокровенной грусти,
Милая, есть огненный дурман,
Что в проклятом этом захолустьи
Точно ветер из далёких стран.
Там, где всё сверканье, всё движенье,
Пенье всё, — мы там с тобой живём.
Здесь же только наше отраженье
Полонил гниющий водоём.
Ида Наппельбаум вспоминает: «Анечка, как мы её называли» была напугана арестом и просила носить передачи Николаю Степановичу в тюрьму. «Мне это опасно, — сказала она, — а вам — это ничего, можно».
Но потом она преодолела свой страх и вместе с сёстрами Наппельбаум и Ниной Берберовой носила передачи. После гибели поэта со словами «вы единственная, кто его заслужил» подарила Иде Наппельбаум портсигар своего мужа.
26 августа 1921 года Николая Степановича Гумилёва расстреляли.
Из воспоминаний Веры Лурье: «Во время ареста Гумилёва и после его расстрела её приводили ко мне на квартиру. Она мечтала о сцене, произносила длинные монологи из каких-то пьес, мы старались её всячески развлекать, но у меня осталось впечатление, что горя своего она полностью не сознавала».
Многие вспоминают, что на панихиде «по убиенному Николаю» в Казанском соборе Анна Ахматова стояла демонстративно скорбная, в то время как беспомощная, растерянная вдова поэта, Аня Гумилёва, плакала, повторяя сквозь рыдания: «Бедный Коля… Бедный Коля…». Анна Николаевна рассказала Ольге Арбениной, как после панихиды к ней подошла Анна Ахматова и заявила: «Вам нечего плакать. Он не был способен на настоящую любовь, а тем более — к вам».
Спустя годы Анна Николаевна сказала той же Арбениной: «Как жаль, что вы разошлись… Он бы не влез в этот дурацкий „заговор“… Вы бы уехали за границу, как Ходасевич с Берберовой».
Оставшись одна, Анна Николаевна пыталась приспособиться к жизни, но ей это оказалось не под силу. «Она была страшно нервна, … во всём переоценивала себя, не способна … к настоящему труду...», — так охарактеризовал сестру Александр Энгельгардт.
Лариса Рейснер узнала о гибели Николая Гумилёва в Афганистане, где была с мужем, послом Фёдором Раскольниковым. Она написала матери в Москву: «Девочку Гумилёва — возьмите. Это сделать надо — я помогу». Но… не сложилось.
Анна Николаевна продолжала тянуться к артистической жизни, посещала танцевальный салон Виктории Чекан. Когда её выселили из Дома искусств, вернулась в дом отца. Николай Александрович пенсии не получал и, чтобы прокормиться, продавал вещи, книги, ценные рукописи. Окружающие отмечают, что в этот период она была особенно хрупка, бледна, грустна, но при этом изящна и красива. Недаром Всеволод Рождественский подарил ей сборник своих стихов с надписью: «Крошке Доррит в нашем туманном Лондоне». Если ей случалось оказаться в компании, она сидела тихо, участия в беседах не принимала. Брат Александр взял её к себе в архангельский кукольный театр кукловодом. Но вскоре из-за конфликта с труппой был вынужден отправить её обратно в Ленинград.
«В 1936 году на квартиру к Энгельгардтам въехал новый жилец, молодой учитель математики С. Н. Недробов. Анна Николаевна сблизилась с ним, но когда учитель узнал, что она станет матерью, пытался избежать отцовства; это ему не удалось, суд присудил платить алименты. На них Анна Николаевна и существовала, а Елена поступила на почту, помогая матери воспитывать маленькую Галочку» (О. Н. Высотский. Николай Гумилёв глазами сына).
Елена Гумилёва не оправдала надежд своего отца. Училась плохо, с трудом окончила школу. Красоты своей матери не унаследовала, в детстве даже была совсем нехороша собой, но потом неожиданно расцвела. Александр Энгельгардт характеризовал её как ограниченную, пустую, капризную и глупую девицу. Но, несмотря на это, он предпринял попытки устроить племянницу к себе на работу. Однако девушка завела «некрасивый флирт», и её пришлось уволить. Какое-то время Лена поддерживала отношения с братом Лёвушкой. Лев Николаевич приводил её к Анне Ахматовой, настойчиво спрашивал у матери: «Правда, она похожа на папу?».
В тридцатые годы Анна Николаевна стала артисткой нового кукольного театра в Ленинграде, впоследствии преобразованного в Ленинградский Большой театр кукол. В летописи театра значится: «16 мая 1931 — начало работы нового театра кукол. В составе театра три актёра: Н. К. Комина, А. А. Гак, А. Н. Гумилёва».
Возглавил театр ученик Мейерхольда Савелий Наумович Шапиро, с которым Александра Энгельгардта связывали приятельские отношения.
Война застала Анну Гумилёву, её родителей и Лену в Ленинграде.
В феврале 1942 года Большой театр кукол эвакуировали по ледовой дороге, но Анна Николаевна в нём уже не работала.
25 января 1942 г. умер Борис Михайлович Энгельгардт — двоюродный брат Анны Энгельгардт.
Александр Николаевич Энгельгардт умер в конце января 1942 года.
Лариса Михайловна умерла в первых числах февраля 1942 года.
Анна Николаевна Гумилёва умерла в апреле 1942 года.
Когда её тело обнаружили, оно было обглодано крысами.
В июне 1942 года умерла Елена Гумилёва.
«Люди входят и уходят,
Позже всех уходит та,
Для которой в жилах бродит
Золотая немота»
(Николай Гумилёв)
Свидетелем смерти Александра Николаевича Энгельгардта стал востоковед Александр Болдырев: «Когда ушёл он <Франковский> — неизвестно, известно лишь, что около 12 ч. в ночь с 31-го на 1-е февраля он шёл по Литейному на угол Кирочной и ощутил такой упадок сил, что вынужден был отказаться от мысли дойти до дому. Он свернул на Кирочную, чтобы искать приюта у Энгельгардтов, но по лестнице подняться уже не мог. Упросил кого-то из прохожих подняться до квартиры Энгельгардта, известить их. В этот момент как раз испустил дух на руках у жены сам Энгельгардт.
Она, больная, температура 39, крупозное воспаление лёгких, сползла вниз (прохожие отказались помочь) и втащила А. А. (Франковского), уложила его на „ещё тёплый диван Энгельгардта“. Там он лежал и там умер 3-го утром. Жена Энгельгардта кого-то просила передать, чтобы зашли к ней знакомые его, узнать обо всём. Сразу они не смогли, а когда зашли, числа 7-го, 8-го, обнаружили, что жена Энгельгардта тоже умерла накануне. По-видимому, перед смертью ей удалось отправить в морг Дзержинского района тела Энгельгардта и Франковского вместе, на одних санках».
Когда-то, в 1916 году, Николай Энгельгардт написал: «Остаться, терпеть, верить в свой народ, трудиться — значило сохранить своё человеческое достоинство, завоевать себе звание гражданина народной великой республики. И это значило заплатить долг народу и очистить себя». Свой «долг народу» Энгельгардты заплатили сполна.
После войны Александр Энгельгардт отыскал племянницу Галю в одном из детских домов и взял на воспитание в свою семью. Впоследствии Галина, окончив институт культуры, работала в Челябинской городской публичной библиотеке, вышла замуж, воспитала двоих детей — сына Юру и дочь Лену.
В жизни Анны Николаевны Энгельгардт, помимо Николая Гумилёва и Владимира Чернявского, был ещё один поэт — Владимир Смиренский.
Внук русского адмирала С. О. Макарова, он родился в 1902 году; в 1921–22 гг. издал два поэтических сборника, был знаком с Блоком, Ахматовой, Маяковским, Есениным, Хлебниковым, Чуковским, Лавренёвым, Пастернаком, Мандельштамом. Знал и Николая Гумилёва. Близкая дружба связала его с Александром Грином. В 1930 году Смиренский был арестован, двадцать лет провёл на стройках ГУЛАГа; после освобождения поселился в Краснодонске, где умер в 1977 году. Анне Энгельгардт влюблённый в неё поэт посвятил красивое стихотворение:
Я научился понимать
Неотвратимые прогулки,
Мне весело бродить и ждать,
И тёмную зарю встречать
На Эртелевом переулке.
От белых стен всегда темно,
А в городе пылает лето.
И озарённое окно,
Куда глядеть мне суждено,
Звездою блещет до рассвета.
А на рассвете щебет птиц
И в шуме города стального
Как в лёгком шелесте страниц,
Не опуская вниз ресниц,
Проходит Анна Гумилёва.