Содержание

Биография и воспоминания / Биография

Как будто по закону контраста предстают нам сегодня — уже в немалом историческом удалении — «две Анны», две жены Н. С. Гумилева: всемирно прославленная Анна Ахматова и малоизвестная Анна Энгельгардт, почти обойденная вниманием современников и потомков. Между тем с весны 1918 г. (после возвращения Гумилева из-за границы и вплоть до его трагической гибели) Анна Энгельгардт была преданной спутницей поэта и близким ему человеком. Все связанное с ее именем приобретает особое значение в наши дни, когда общими усилиями создается, наконец, полноценная, научно документированная биография Гумилева.

(по материалам архива Д. Е. Максимова)

Публикация К. М. Азадовского и А. В. Лаврова

Как будто по закону контраста предстают нам сегодня — уже в немалом историческом удалении — «две Анны», две жены Н. С. Гумилева: всемирно прославленная Анна Ахматова и малоизвестная Анна Энгельгардт, почти обойденная вниманием современников и потомков. Между тем с весны 1918 г. (после возвращения Гумилева из-за границы и вплоть до его трагической гибели) Анна Энгельгардт была преданной спутницей поэта и близким ему человеком. Все связанное с ее именем приобретает особое значение в наши дни, когда общими усилиями создается, наконец, полноценная, научно документированная биография Гумилева.

Впрочем, Анна Николаевна Энгельгардт интересна для нас не только своим браком с Гумилевым. Уже в самые ранние годы ее судьба оказалась тесно сплетенной с жизнью другого русского поэта — К. Д. Бальмонта. Дело в том, что мать Анны, Лариса Михайловна Энгельгардт (урожд. Гарелина (1864—1942) воспитывалась в Москве в пансионе Дюмушелей) была первой женой Бальмонта; от этого брака появился на свет Николай Константинович Бальмонт (1890—1926). Однако несколько лет спустя после его рождения семья распадается: Бальмонт знакомится в Москве с Е. А. Андреевой, увлекается ею и в 1896 г. становится ее мужем. К числу поклонников юной Екатерины Андреевой принадлежал в то время и Николай Александрович Энгельгардт, петербургский поэт, сверстник и друг Бальмонта.¹ В своих воспоминаниях о Бальмонте Е. А. Андреева упоминает, что Н. А. Энгельгардт был образованный молодой человек, помещик «со средствами», сделавший ей предложение, но получивший отказ.² Знакомство Бальмонта с Н. А. Энгельгардтом состоялось 17 июня 1892 г. в Царском Селе. Подробности этой встречи запечатлены в письме Бальмонта от 18 июня 1892 г., посланном Л. М. Гарелиной: «Вчера я провел прекрасный день и жалел только, что тебя нет со мной. Ко мне зашел Минский, и мы отправились вместе с ним в Царское Село к молодому поэту Н. А. Энгельгардту, его хорошему приятелю (сыну известного агронома). Очаровательный отшельник, мечтатель, напоминающий немного Шелли, истинный поэт — хрустальной чистоты и умница. Мы много с ним говорили, и у нас нашлось очень много (по уверению Минского) общих черт, а именно: мы оба любим Библию, оба переводим Сюлли-Прюдома, сморкаемся в платки с синими каемками, оба в возрасте 25 лет (он старше меня на три месяца), одинакового роста, у обоих на правой щеке бородавка, имеем одинаковые манеры и т. д. и т. д. Но только он холост и жениться не хочет никогда (о, глупец!). Мы условились с ним переписываться, и я буду участвовать в журнале, издаваемом его матерью («Вестник иностранной литературы»)».³

¹ Год рождения Н. А. Энгельгардта указывается в справочных источниках по-разному: либо 1866, либо 1867. В действительности Н. А. Энгельгардт родился 3/15 февраля 1867 г.

² ЦГАЛИ, ф. 57, оп. 1, ед. хр. 133.

³ Цит. по воспоминаниям Н. А. Энгельгардта «Эпизоды моей жизни» (ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед. хр. 344, л. 121 об.). Мать Николая Энгельгардта, писательница и переводчица Анна Николаевна Энгельгардт (1835—1903), была в 1891—1893 гг. редактором (но не издателем!) петербургского журнала «Вестник иностранной литературы». Среди писем Бальмонта к Л. М. Гарелиной за 1892 г. (ЦГАЛИ, ф. 57, оп. 1, ед. хр. 90) это письмо отсутствует. Возможно, передавая в 30-е годы материалы своего семейного архива В. Д. Бонч-Бруевичу для Литературного музея, откуда они позднее поступили в ЦГАЛИ, Н. А. Энгельгардт оставил у себя именно это — дорогое для него — письмо Бальмонта.

В 1890 г. (то есть в том же году, что и Бальмонт) Н. А. Энгельгардт издал в Петербурге свой первый (и единственный) стихотворный сборник («Стихотворения»). Тогда же вышла в свет и его книга «Сказки». Он выступал, кроме того, как прозаик, мемуарист и переводчик, как публицист и литературовед; в течение ряда лет сотрудничал в газете «Новое время», в журналах «Вестник иностранной литературы», «Книжки Недели», «Русский вестник», «Исторический вестник» и др. Литературную известность Н. А. Энгельгардту принесла в первую очередь его двухтомная «История русской литературы XIX столетия (Критика, роман, поэзия и драма)» (СПб., 1902—1903; изд. 2-е — 1913—1915). Отдельным изданием был выпущен в свет его объемистый «Очерк истории русской цензуры в связи с развитием печати (1703—1903)» (СПб., 1904). За десятилетия работы в литературе Н. А. Энгельгардт проявил себя как неутомимый и плодовитый автор, оставивший заметный след в самых различных областях творчества: составленный им план издания полного собрания своих сочинений охватывает 38 томов: «Полное собрание критических, публицистических и научных статей в XII томах», «Полное собрание исторических и бытовых романов, повестей и рассказов. Беллетристика в XII томах» и т. д.⁴

⁴ См.: Энгельгардт Н. А. Эпизоды моей жизни. (Воспоминания). — ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед. хр. 344, л. 245—248. Стихи Н. А. Энгельгардта встречали у современников разноречивые отклики. «Неужели и Вы против Энгельгардта? — спрашивал П. П. Перцов Брюсова 21 февраля 1895 г. из Петербурга. — Неужели мы так-таки и не найдем одобрения этому, на наш взгляд, своеобразно-изящному и «свежему» поэту? Здесь его стих<отворения> подвергаются всеобщему осмеянию» (РГБ, ф. 386, карт. 98, ед. хр. 4, л. 6). Брюсов отвечал 12 марта: «Перечитал по Вашему совету Энгельгардта. Знаете, бывают люди и с прекрасным голосом, но без музыкального слуха — конечно, им не быть певцами. Таков, кажется, Энгельгардт в поэзии» (Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову. 1894—1896 гг. М., 1927. С. 11). Несколько позднее (в письме к Перцову, датированном: «Иды мая 1895 г.») Брюсов уточнял: «…после разъяснений Б<альмонта> я готов переменить свое мнение о Э<нгельгардте>: его сборник стихов оказывается еще детским сборником, вроде ярославльской книжки Бальмонта» (Там же, С. 23). Разговор продолжился в письме Перцова к Брюсову от 21 мая 1895 г.: «…Вы заинтересовали меня сообщением об Энгельгардте <…> Вопреки многочисленным порицаниям я продолжаю настаивать, что в лице Эн<гельгардта> мы имеем дело с настоящим поэтическим темпераментом. Личные отношения обоих только что упомянутых поэтов <т. е. Бальмонта и Энгельгардта> мне совершенно неизвестны <…> Интересно бы узнать, почему Эн<гельгардт> скрылся со сцены и каковы новые его стихотв<орения>, к<ото>рые Б<альмонт>, помнится, хвалил?» (РГБ, ф.386, карт. 98, ед. хр. 4, л. 22).

После сближения Бальмонта с Е. А. Андреевой между его первой женой и Н. А. Энгельгардтом завязывается продолжительный роман. Брак Бальмонта с Л. М. Гарелиной окончательно распался, видимо, в 1893 г. В 1894 г. Л. М. Гарелина стала женой Н. А. Энгельгардта. Некоторые обстоятельства возникшего «четырехугольника» нашли отражение в воспоминаниях Е. А. Андреевой: «К счастью, за это время нашей дружбы с Бальмонтом, жена его сблизилась с Ник<олаем> Ал<ександровичем> Энгельгардтом <…> К счастью, говорю я, потому что Лариса Мих<айловна> перестала преследовать Б<альмон>та и устраивать ему сцены ревности. Но все же она отомстила ему тем, что заставила его при разводе взять вину на себя, а это лишало Бальмонта возможности венчаться со мной. Ей с Энгельгардтом законного брака не нужно было, так как они открыто жили вместе и у них родилась девочка, которую Б<альмон>ту же пришлось узаконить».⁵

⁵ ЦГАЛИ, ф. 57, оп. 1, ед. хр. 133. Н. А. Энгельгардт в своих воспоминаниях аттестует Л. М. Гарелину как юную прелестную женщину, «тонко понимавшую искусство, музыкантшу с большим дарованием для сцены, как писали рецензенты, когда она еще девицей выступала в любительских спектаклях в Шуе и в Иваново, с душой, проникнутой древними трагиками и всем, что есть патетического и трагического в мировой литературе…» (ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед. хр. 344, л. 141).

Этой девочкой и была Аня Энгельгардт, будущая жена Гумилева. Дата ее рождения с точностью не установлена; либо 1894, либо 1895 г. Ольга Гильдебрандт-Арбенина, приятельница Ани в 1910-е годы, в своем дневнике (запись от 14 сентября 1916 г.) упоминает о том, что Аня старше ее на три года (точная дата рождения Гильдебрандт — 26 декабря 1897 г.).⁶ Младший брат Ани А. Н. Энгельгардт, родившийся в 1902 г., в публикуемых ниже воспоминаниях утверждает, что Аня была старше его «лет на 7».⁷ Им же обрисованы обстановка, в которой она росла, ее рано проявившиеся литературные и артистические наклонности. Весьма примечателен и такой факт, сообщенный мемуаристом: дружба Ани Энгельгардт с ее сводным братом Николаем Бальмонтом, одаренным музыкантом, писавшим также стихи.

⁶ Центральный гос. архив литературы и искусства г. С.-Петербурга (далее — ЦГАЛИ СПб.), ф. 436, оп. 1, ед. хр. 5, л. 8, 33 об.

⁷ Кроме Ани и Александра, у Н. А. Энгельгардта и Л. М. Гарелиной был еще один ребенок, мальчик, умерший в младенчестве, в 1899 г. Его восприемником был Вл. С. Соловьев (см.: ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед. хр. 344, л. 60 об.).

С Константином Бальмонтом, однако, Анна Энгельгардт могла встретиться не раньше чем в 1913 г., когда поэт — после семилетнего отсутствия — вновь возвращается в Россию. Впрочем, о встречах между ними в 1913—1914 гг. сведений не обнаружено.⁸ Общение завязалось (или возобновилось), судя по письмам Бальмонта, лишь осенью 1915 г., когда, готовясь к очередной гастрольной поездке по России, поэт некоторое время жил в Петербурге. 19 октября 1915 г. Бальмонт сообщает Е. А. Андреевой, что через час к нему в «Северную гостиницу», где он остановился, «придут завтракать Коля и его сестра Аня, похожая на Ларису».⁹ Видимо, этому свиданию предшествовала другая, мимолетная встреча. Спустя два дня, подъезжая в поезде к Вологде, Бальмонт рассказывает в письме к своей приятельнице А. Н. Ивановой: «Я овеян ласк<ой> Ани, дочери Ларисы. Ах, как она мне нравится. Темноглазый ангел с картины Ботичелли. И мы целовались. Но нежно, а не огненно. Она просила, чтоб я любил ее, потому что «у нее нет ни отца, ни матери». Я обещал, но «с оттенком». И мы ласково смеялись».¹⁰ Как видно, Аня произвела на Бальмонта сильное впечатление. Это подтверждает и письмо Бальмонта к его гражданской жене Е. К. Цветковской от 23 декабря 1915 г. (живя в Петрограде, Цветковская, по просьбе Бальмонта, приняла участие в судьбе девушки, чьи отношения с отцом и матерью были в то время явно конфликтными). «Я счастлив, — пишет Бальмонт, — <…> что Аня нашла в твоем сердце ласку. Мне дорога эта девушка всем своим очарованием и грустной судьбой, и я буду для нее старшим ласковым братом. Бедная Аня и бедный Коля!».¹¹

⁸ Тем не менее со своим сыном Бальмонт встретился уже в ноябре 1913 г., во время первого своего приезда в Петербург (после возвращения из Франции). Свидание с Николаем оказалось для Бальмонта волнующим событием. «Я счастлив, что я тебя увидел и что наша встреча была такая. Много раз за эти годы я вспоминал лик ребенка <…> И я сомневался о нашей встрече, и я боялся ее, — и ты подарил мне радость душевной красоты и полной душевной свободы», — писал К. Бальмонт сыну 19 ноября 1913 г. из Москвы (РГБ, ф. 374, карт. 3, ед. хр. 9). В таком же духе выдержан и ряд других его писем к Николаю 1914— 1915 гг., однако Аня Энгельгардт в них не упоминается.

⁹ Цитата по ксерокопии, хранящейся в собрании К. М. Азадовского.

¹⁰ РГБ, ф. 374, карт. 3, ед. хр. 12, л. 55.

¹¹ РГБ, ф. 374, карт. 11, ед. хр. 13, л. 12.

Впоследствии Бальмонт действительно заботился, насколько мог, о своем сыне: в 1916 г. Николай переселился в квартиру, которую Бальмонт снимал на Васильевском острове, в сентябре 1917 г. уехал к отцу в Москву.¹² Что касается Ани, то бальмонтовской опеке над ней воспрепятствовало, видно, ее внезапное и сильное увлечение Гумилевым.

¹² О дальнейшей судьбе Николая Бальмонта рассказывает А. Н. Энгельгардт в публикуемом ниже письме к Д. Е. Максимову.

О времени знакомства Гумилева с Анной Энгельгардт существуют разные мнения: одни мемуаристы (например, А. Н. Энгельгардт в публикуемых ниже воспоминаниях) указывают весну 1915 г., другие (Ахматова, О. Н. Гильдебрандт-Арбенина и др.) — весну 1916 г., третьи (В. М. Жирмунский) — сообщают противоречивые сведения.¹³ Наиболее достоверными представляются нам свидетельства Ахматовой, Арбениной и самой Анны Энгельгардт, сохранившиеся в записях П. Н. Лукницкого (ноябрь 1925 г.). Из них явствует, что Гумилев и А. Н. Энгельгардт познакомились 14 мая 1916 г. в зале Тенишевского училища на лекции Брюсова об армянской поэзии. Что касается В. М. Жирмунского, то ученый неоднократно — полушутя — рассказывал, что именно он оказался виновником второго брака Гумилева: пригласив Аню Энгельгардт на вечер Брюсова в Тенишевское училище (то есть 14 мая 1916 г.), он представил ее Гумилеву, с которым она до этого не была знакома.¹⁴

¹³ См. подробнее: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева // Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 58.

¹⁴ Записано со слов Н. А. Жирмунской 8 ноября 1989 г. В то же время Ю. Г. Оксман в позднейшей записи сообщает: «В. М. Жирмунский очень убедительно рассказывал 14 VI 67 г. у меня о том, что роман Гумилева с Энгельгардт начался до отъезда Г. за границу, примерно ранней осенью 1917 г. Он познакомил Гумилева и Анну Николаевну на своем докладе в Пушк. общ. о Брюсове и «Египет, ночах»» (см.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева. С. 58). В данном случае приходится отметить либо хронологические сдвиги и аберрации в воспоминаниях Жирмунского, либо неточности в записях Оксмана: осенью 1917 г. Гумилев находился за границей; с докладом о «Египетских ночах» Брюсова Жирмунский выступал в заседании Пушкинского общества при Петроградском университете в апреле 1917 г. (см.: Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977. С. 381) — перед самым отъездом Гумилева за границу. С Анной Энгельгардт Жирмунский был, видимо, знаком через ее сводного брата Н. К. Бальмонта, в то время студента С.-Петербургского университета. Это, в частности, подтверждает короткая записка Николая Бальмонта к В. М. Жирмунскому от 31 октября 1916 г.: «Многоуважаемый Виктор Максимович, очень сожалею, что не могу прийти сегодня на Ваш доклад, т<ак> к<ак> должен быть на лекции Конст<антина> Дм<итриевича> на В<ысших> ж<енских> курсах» (ЦГАЛИ, ф. 57, оп. 3, ед. хр. 82). См. также: Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников / Сост. Ю. В. Зобнин, В. П. Петрановский, А. К. Станюкович. Л., 1991. С. 88, 251 (свидетельства Т. В. Высоцкой).

О перипетиях романа между Гумилевым и Аней Энгельгардт после их знакомства сообщает сохранившийся дневник О. Н. Гильдебрандт-Арбениной (за сентябрь—декабрь 1916 г.). Ольга Гильдебрандт была не сторонним наблюдателем. Из ее дневника ясно, что Гумилев первоначально оказывал и ей недвусмысленные знаки внимания, причем не без успеха: Арбенина всерьез увлеклась Гумилевым. Ее дневниковые записи окрашены сильным чувством ревности к более удачливой подруге. Некоторые из них приводятся ниже в хронологической последовательности.

«4 сентября. Боже! Боже! Боже!

Я иду <…> я встречаю Аню… да, Аню…

И она торопится на свидание с Гумилевым. А потом нежданно встречаю их обоих. Он, кажется, улыбается. Но я презрительно прошмыгиваю, не глядя.

Он ей писал о любви все лето…

(А она любит другого!). Он зовет ее в Америку… О! не в Египет!

Он просит ее… О, то же самое! Но она счастлива! Свободна! Любима!

Любит! С письмами знаменитого поэта!..<…>

Я пришла домой и глупо, по-детски, зарыдала; как глупая истеричка, кричала.

Стыдно! Больно! Зло!

Он сейчас целует другую… Он! Эти руки! Ее! Эти губы!!!

Ей посвятил пьесу.¹⁵ Ей писал. О ней думал?!!

А я???».¹⁶

¹⁵ Подразумевается пьеса «Гондла», законченная летом 1916 г.

¹⁶ ЦГАЛИ СПб., ф. 436, оп. 1, ед. хр. 5, л. 2 об.—3. Дальнейшие выдержки из дневника Гильдебрандт-Арбениной приводятся по этому же источнику.

«9 сентября. <…> Все это самоубийственно глупо. Его руки гладят другую. «J’aime l’horreur d’être vierge»…¹⁷ «Чистота — подавленная чувственность, и она прекрасна»… Ах, его слова! <…> Но я не хочу жить, если его пальцы не коснутся моих рук больше!

¹⁷ «Я люблю ужас быть девственной» (франц.).

12 сентября. Вечер. Вчера шла в театр и думала: ровно неделю назад я их встретила. Что, если действительно они встречаются? (Я уже начала вести счет неделям чужого счастья, чужой любви. Больше ничего!)

15 сентября. Татьяна Адамович¹⁸ открыла свою школу ритма. Громадные буквы на афишах. <…> А Аня, верно, поступит к ней в школу. Сегодня как раз открытие. И Гумилев будет иметь удовольствие видеть свою бывшую и свою настоящую любовь. Быть может, и жену Анну приведет для полного ансамбля. А обо мне забыл и думать…

¹⁸ Татьяна Викторовна Адамович (1892—1970), сестра поэта и критика Г. В. Адамовича. Гумилев был увлечен Т. В. Адамович в 1914—1915 гг.; ей посвящена его книга стихов «Колчан» (1916).

18 сентября. Ах! Сегодня ровно четыре месяца, как я была так счастлива (я в ресторане с ним пила вино и целовалась в это время).

22 сентября. Гумилев на войне? 4-го я его еще видела здесь, а теперь уже на фронте?!…¹⁹ И пишет Ане? — Дрянь!

¹⁹ Гумилев в то время находился еще в Петрограде.

25 октября. Проклятие! Гумилев уже давно тут (мне сказала Лида²⁰), останется тут до Рождества.²¹ Он с Аней? С кем он? Сердце яростное, сердце глупое, молчи, молчи…

²⁰ Данное лицо не установлено.

²¹ Именно в этот день, 25 октября 1916 г. Гумилев возвратился в полк, где оставался до конца декабря (см.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева. С. 61).

21 ноября. <…> Но вот Лида сказала, что Гумилев под Ригой, на фронте. Злой! Любит другую! Целует другую! И обо мне и памяти нет… <…> А я скучаю по тем рукам — о, мой герцог Лотарингский!

24 ноября. Письмо… от Ани. <…> Она пишет: «Г<умилев> пишет с фронта, я была оч<ень> вероломной по отношению к нему; но все же я его не оч<ень> не люблю!..» Дрянь!

А все-таки она первая обратилась ко мне.

И за что это мне, Господи! Мы в один день с нею с ним познакомились; одинаково и очень обе ему понравились (это-то я наверное знаю); и вот — он пишет ей, а я забыта им, как снега прошлых зим, как зелень старых весен… за что, Господи? Нежной и страстной была я в его руках! Я не отдалась ему, правда, — но и она не его любовница, конечно?..

Мне — мелкие радости, мелкие печали, мелкие волнения, — а ей — любовь и письма прекрасного, великого, бурного поэта!..

27 ноября. <…> А Ане пишет любимый поэт, и ей жизнь улыбается.

30 ноября. <…> Он ей нравится.²² Хоть <она> и говорит — нет, как я. Он возил ее на острова в автомобиле, они ели в Астории икру и груши, приехал к ней в Вознесенск,²³ и грозой, в беседке с настурциями, безумно целовал ее — как меня <…> Он посвящает ей стихи и посылает розы! <…> Поет гимны ее телу, как моему тогда. Но она смеется: «В два дня он успел тебе наговорить столько, сколько мне в несколько месяцев!» Проклятие! О да! Проклятие!..

²² То, что Аня Энгельгардт была увлечена Гумилевым, подтверждают и строки из письма Бальмонта к Е. А. Андреевой от 11 октября 1916 г. из Петрограда: «Я никого не видал, кроме <…> Ани Э<нгельгардт>, которая влюблена и в меня, и в Гумилева» (ЦГАЛИ, ф. 57, оп. 1, ед. хр. 140, л. 65).

²³ В Иваново-Вознесенске Гумилев был между 10 и 13 июля 1916 г. См. также публикуемые ниже воспоминания А. Н. Энгельгардта.

(Я ли не покорна судьбе, я ли в нее не верю, не молюсь?). Злые они! Ко мне!

Боже! Боже!

Он спросил «жадно» Аню 28-го:²⁴ «А видали ли вы Арбенину? Была ли А<рбенина> в студ<ийном>? кружке?»²⁵ Но я — момент. Я — «очаровательный бесенок с порочными глазами», как говорил он, и они — его любовь!.. Он предлагал развестись с Ахм<атовой> и жениться на ней; он страшно ревнует ее к Рюрику.²⁶ Они осенью катались, в музеи и концерты ходили, пока я томилась. И летом! О, эти письма!.. Он меня не любит! Забыл! Он хочет под Новый год быть с ней.

²⁴ Видимо, 28 ноября. О пребывании Гумилева в эти дни в Петрограде сведений не обнаружено.

²⁵ Гильдебрандт-Арбенина училась тогда на Императорских драматических курсах.

²⁶ Имеется в виду поэт Рюрик Ивнев, друживший с Н. Бальмонтом (см. ниже, с.390,392).

5 декабря. <…> Если он приедет на праздники и вместе с нею будет веселиться под Н<овый> год, ее целовать — я умру. Да, я умру. Я не хочу, чтоб он любил ее больше меня!

9 декабря. <…> Скоро 1917 год… Что было в 1916-ом? Случайная веселая встреча в мае, — несколько счастливых буйных дней <…> Но я завидую. И тому, что я не могла ему позволить ехать за мной в Финляндию, — а к ней он приехал! И его письмам к ней, и стихам, и розам, — а главное — любви. И я вправе завидовать. Но я несчастна.

27 декабря. <…> Не на радость, а на горе я ей звоню! Незадолго до меня был ей звонок: он. Он просит уделить ему «10 минут». Только что приехал с фронта…».²⁷

²⁷ Приведем также полностью дневниковую запись Арбениной о Гумилеве, где она ставит его в один ряд с двумя другими любимыми ею поэтами — Блоком и Кузминым.

«Третий из принцев крови — Гумилев. (Мой!).

Охотник. Мореплаватель Синдбад. О, Каир и Дамаск, Багдад и Афины, — — Сиракузы и Рим!..

Он ныряет в море «за жемчугами редких слов». Он поет весело — о Женщине и о Мире. Потому что Мир открылся для него как новобрачная, как влюбленная женщина — весь. И посвятил его во все тайны своего Неба и во все прелести своей Земли.

Он смел, мудр, отважен, как рыцарь. Он идет прямо к цели, побеждая препятствия…

Авантюрист, как Казанова.

Он возлюбил экзотические, юные, солнцем палимые страны…

Любит ли он Элладу IV века, как я?..

Он любит кватроченто — это я знаю. Но и современность ему не противна.

Он берет жизнь; и вливает ее в свои дивные, смелые, солнечные строфы… Все так. А я — одна».

Спустя несколько лет (уже после бракосочетания Гумилева с А. Н. Энгельгардт) близкие отношения между ним и Гильдебрандт-Арбениной возобновятся. Гумилев будет писать ей письма,²⁸ посвящать стихи. «Хорошенькая глупенькая Аня» (так называет ее в своем дневнике Арбенина) окажется в конце концов оттесненной своей более яркой подругой.²⁹

²⁸ Большинство писем Гумилева к О. Н. Гильдебрандт-Арбениной погибло; одно из уцелевших опубликовано в кн.: Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., ред. и коммент. М. Баскер и Ш. Греем. Paris, 1986. С. 132.

²⁹ См. об этом подробнее в публикации воспоминаний О. Н. Гильдебрандт-Арбениной в наст. томе.

До середины мая 1917 г. Гумилев подолгу оставался в Петрограде и, конечно, постоянно виделся с Аней Энгельгардт. Видимо, именно в эти месяцы их роман достигает своего апогея. 15 мая 1917 г. Гумилев уезжает за границу, откуда возвращается лишь через год. Его отношения с Аней продолжаются.

5 августа 1918 г. Гумилев официально расторгает брак с Ахматовой. Накануне развода он встречается с Анной Энгельгардт, дарит ей только что вышедший из печати сборник «Романтические цветы» (3-е изд. Пг., 1918) с надписью: «Ане. Я как мальчик, схваченный любовью, К девушке, окутанной шелками. 4 августа 1918 г.».³⁰ Тем же днем датирована его надпись на сборнике «Фарфоровый павильон. Китайские стихи» (СПб., 1918), обыгрывающая первую строку стихотворения «Лаос»: «Ане. «Девушка, твои так нежны щеки…» Н. Гумилев. 4 августа 1918».³¹ Тогда же, в августе 1918 г., Гумилев ездил вместе со «второй Анной» в Бежецк, чтобы познакомить ее со своими родителями. 14 апреля 1919 г. у них родилась дочь Елена, которую Гумилев очень любил.³²

³⁰ Гумилев в этой надписи приводит две строки из своего стихотворения «Орел Синдбада» (1907), включенного в сборник. Книга с автографом хранится в частном собрании. Пользуемся случаем поблагодарить В. П. Петрановского за помощь в нашей работе. Выражаем также глубокую признательность А. К. Станюковичу и Н. М. Иванниковой за разрешение пользоваться собранными ими материалами.

³¹ Собрание К. М. Азадовского. Еще летом 1918 г. Гумилев подарил Анне Энгельгардт один из первых экземпляров своего стихотворного сборника «Костер» (СПб., 1918); дарственная надпись представляет собой четверостишие из «Канцоны первой»: «Ты мне осталась одна. Наяву…» (намек на разрыв отношений с Ахматовой); дата надписи — 9 июля 1918 г. См.: Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. М., 1989. С. 82. Днем ранее Гумилев сделал надпись на экземпляре тогда же вышедшей в свет отдельным изданием поэмы «Мик» (Пб., 1918): «Ане Энгельгардт потому что «Не надо мне волшебных стран, Когда б рабом ее я был». Н. Гумилев. 8 июля 1918 г.» (Собрание К. М. Азадовского).

³² А. А. Гумилева, невестка поэта, рассказывает в своих воспоминаниях, что Н. Гумилев всегда мечтал о дочери, «и когда маленькая Леночка родилась на свет Божий, доктор, взяв младенца на руки, передал его Коле со словами: «Вот ваша мечта»» (Гумилева А. Николай Степанович Гумилев // Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Редактор-составитель, автор предисловия и комментариев Вадим Крейд. Париж; Нью-Йорк; Дюссельдорф, 1989. С. 128). От Л. Н. Гумилева известно, что поэма Гумилева «Два сна» писалась для Лены и была посвящена ей. А для него предназначалась поэма «Мик» (сообщено В. П. Петрановским).

С. К. Маковский в своих воспоминаниях о Гумилеве пишет: «В это время (т. е. после возвращения из-за границы в Петроград в 1918 г. — К. А., А. Л.) он развелся с Анной Андреевной и женился на Асе, Анне Николаевне Энгельгардт, начинавшей писательнице³³ — румяной, с пушистыми белокурыми волосами и голубыми наивными глазами. Сначала Гумилев поселился в квартире ее родителей (когда они уехали куда-то). Когда родилась у них дочь Лена, он отослал жену с дочерью к своей матери Анне Ивановне, в Слепнево,³⁴ где легче было добывать продукты питания. Затем он переехал на мою бывшую квартиру на Ивановской улице, вероятно, с разрешения М. Л. Лозинского, секретаря «Аполлона», которому я предоставил право распоряжаться ею.³⁵ А. Н. Энгельгардт простодушно полюбила Гумилева, во всем подчинялась ему, посещала изредка «Цех»…».³⁶ Все, кто видел Анну Энгельгардт или общался с ней, неизменно подчеркивают ее привлекательность, женственность, мягкость. «Вторая жена Гумилева, Аня Энгельгардт, была прелестна», — вспоминает Ирина Одоевцева. Она пишет также, что Аня была «очень хорошенькой девочкой, с большими темными глазами и тонкими, прелестными веками», но добавляет, что жена Гумилева «казалась четырнадцатилетней девочкой не только по внешности, но и по развитию».³⁷ Другие мемуаристы, знавшие Анну Николаевну в 20—30-е годы, отмечали в ее облике и характере такие черты, как беспомощность, беззащитность, флегматичность. Об этом пишет, в частности, Д. Е. Максимов. Л. А. Волынская, соседка Энгельгардтов, «подселенная» к ним в 1934 г., вспоминала, что Анна Николаевна, в отличие от брата Александра Николаевича, «доброго, благородного — весь в отца! — заботливого», ничего не умела делать.³⁸

³³ О стихотворных опытах А. Н. Энгельгардт см. в публикуемой ниже заметке Д. Е. Максимова «Несколько слов о Н. А. Энгельгардте…».

³⁴ Точнее, в Бежецк, так как имение Гумилевых Слепнево было у них после революции отобрано. Ср. дневниковую запись К. И. Чуковского от 24 мая 1921 г.: «Вчера в Доме Искусств увидел Гумилева с какой-то бледной и запуганной женщиной. Оказалось, что это его жена Анна Николаевна, урожд. Энгельгардт <…> Гумилев обращается с ней деспотически. Молодую хорошенькую женщину отправил с ребенком в Бежецк — в заточение, а сам здесь процветал и блаженствовал. Она там зачахла, поблекла, он выписал ее сюда и приказал ей отдать девочку в приют в Парголово. Она — из безотчетного страха перед ним — подчинилась» (Чуковский К. Дневник. 1901—1929. М., 1991. С. 169—170).

³⁵ Адрес С. К. Маковского в 1910-е гг.: Ивановская (ныне — Социалистическая) улица, дом 20/65, кв. 15. Гумилев обосновался там 8 мая 1918 г. (см.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева. С. 65). В квартиру Маковского Гумилевы переехали после того, как потеряли свой дом в Царском Селе. «Мы все соединились, — вспоминала А.А. Гумилева. — <…> Времена стали тяжелые. Анне Ивановне (мать поэта. — К. А., А. Л.) трудно было добывать продукты, стоять в очередях, и Коля просил меня взять на себя хозяйство. Анна Николаевна, — в семье называвшаяся Ася, — была еще слишком молода» (Гумилева А. Николай Степанович Гумилев. С. 128). В начале 1919 г. Гумилев покинул квартиру Маковского и переехал на Преображенскую улицу в д. 5 (ныне — улица Радищева). Маковский сообщает в этой связи: «… молодая чета не прожила в моих комнатах до трагической смерти Николая Степановича. В наступившие голодные и холодные года большевики вселили в бывшую мою квартиру каких-то прачек, которые постепенно сожгли, чтобы не замерзнуть, всю мебель и заодно, на растопку, библиотеку и личный архив» (Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен, 1962. С. 221).

³⁶ Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям // Николай Гумилев в воспоминаниях современников. С. 98—99.

³⁷ Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1988. С. 118, 76.

³⁸ Используемые здесь и далее воспоминания Л. А. Волынской были записаны в 60-е годы Н. М. Иванниковой.

Насколько можно судить по воспоминаниям современников, семейная жизнь Гумилева складывалась на этот раз не слишком удачно. Трудные бытовые условия тех лет разъединили супругов: Анна Николаевна почти все время (до весны 1921 г.) оставалась в Бежецке вместе с дочерью (там же находился в те годы и Лев Гумилев); лишь изредка наезжала она в Петроград.³⁹ Гумилев же, вращаясь в литературно-артистических кругах, окружен был ученицами и поклонницами. Вместе с тем бесспорно, что он питал к своей второй жене нежное и благодарное чувство. Ей был посвящен сборник «Огненный столп» (Пб., 1921) — последняя (и, по мнению многих, лучшая) из прижизненных поэтических книг Гумилева. И. Одоевцева приводит по памяти стихотворную надпись на книге «Шатер» (из контекста видно, что речь идет о севастопольском издании 1921 г.):

³⁹ И. Одоевцева приводит по памяти рассказ Гумилева об истории его женитьбы на Анне Энгельгардт и их совместной жизни:

«— Когда я без предупреждения, — рассказывал Гумилев, — явился на квартиру профессора Энгельгардта, Аня была дома. Она, как всегда, очень мне обрадовалась. Я тут же, не тратя лишних слов, объявил ей о своем намерении жениться на ней. И как. можно скорее!

Она упала на колени и заплакала: «Нет. Я не достойна такого счастья!»

— А счастье оказалось липовое. — Гумилев скорчил презрительную гримасу. — Хорошо, нечего сказать, счастье! Аня сидит в Бежецке с Леночкой и Левушкой, свекровью и старой теткой. Скука невообразимая, непролазная. <…> И разговоры, конечно, соответствующие. А Аня вежливо слушает или читает сказки Андерсена. Всегда одни и те же. И плачет по ночам. Единственное развлечение — мой приезд. Но ведь я езжу в Бежецк раз в два месяца, а то и того реже. И не дольше, чем на три дня. Больше не выдерживаю. Аня в каждом письме умоляет взять ее к себе в Петербург. Но и здесь ей будет не сладко. Я привык к холостой жизни…» (Одоевцева И. На берегах Невы. С. 118—119). См. также: Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. С. 19, 178—179, 184—185 (свидетельства А. С. Сверчковой, О. М. Грудцовой, И. М. Наппельбаум).

Об Анне, пленительной, сладостной Анне
Я долгие ночи мечтаю без сна.
Прелестных прелестней, желанных желанней
Она!..⁴⁰

⁴⁰ Там же. С. 269.

Гумилев поддерживал отношения и с отцом Анны — Н. А. Энгельгардтом, который с 1918 г. преподавал, как и Гумилев, в Институте живого слова (Гумилев вел там поэтический семинар).⁴¹ Энгельгардт работал в Институте вплоть до 1923 г. (когда Институт закрылся), читал курсы по теории и истории всемирной прозы и по теории и истории ораторской прозы.⁴² Энгельгардту поручались в то время и переводческие работы для издательства «Всемирная литература», к которому был близок Гумилев. Сохранились выполненные им переводы стихотворений У. Вордсворта, отредактированные, а отчасти и заново переведенные Гумилевым.⁴³ У него же находились и автографы отдельных произведений Гумилева, впоследствии, видимо, проданные им В. А. Десницкому (часть их публикуется ниже).

⁴¹ В архиве Конст. Эрберга сохранились программы курсов Гумилева «История поэзии» и «Теория поэзии», предназначавшиеся для Института живого слова (ИРЛИ, ф. 474, ед.хр. 462).

⁴² См. программы этих курсов Н. А. Энгельгардта и тексты лекций, прочитанных им в Институте живого слова в ноябре-декабре 1918 г. (ИРЛИ, ф. 474, ед.хр. 475—478).

⁴³ ИРЛИ, ф. 411, ед.хр. 38.

Гибель Гумилева была для Анны Энгельгардт тяжким потрясением; должно быть, психологически она до конца своих дней не могла изжить весь ужас этого события. Утверждение С. Маковского о том, что она «не была на панихиде по нем, на которую пришел почти весь литературный Петербург, в том числе и Анна Ахматова»,⁴⁴ скорее всего не соответствует действительности. С. Маковский мог судить об этом лишь по рассказам других людей, тогда как С. К. Эрлих, участница панихиды по Гумилеву, состоявшейся в Казанском соборе, рассказывала И. М. Наппельбаум иное: «Нас была небольшая кучка людей, но и та разбилась на две группы. Старшее поколение собралось вокруг Анны Андреевны Ахматовой. А мы окружали молодую, беспомощную, растерянную Анну Николаевну (Энгельгардт). И все, все беззвучно плакали, а священник читал заупокойную «по убиенному Николаю». И потом мы все прощались на ступенях Казанского собора. Эта глава жизни для всех нас закончилась».⁴⁵

⁴⁴ Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям. С. 99.

⁴⁵ Воспоминания И. М. Наппельбаум цитируются по статье В. П. Петрановского «Поэт в России больше чем поэт…» (машинопись). О присутствии вдовы на панихиде по Гумилеву упоминает в воспоминаниях и Н. А. Энгельгардт. Ср. свидетельство В. Лурье: «Помню, что пакеты в тюрьму Гумилеву носили три женщины: жена Аня Энгельгардт, Нина Берберова и Ида Наппельбаум. Получал ли он их, осталось неизвестным» (Лурье В. И. Из воспоминаний //Континент. 1990. № 62. С. 242). К следственному делу Гумилева приобщена записка А. Энгельгардт к нему, полностью приведенная в статье О. Хлебникова «Шагреневые переплеты» (Огонек. 1990. № 18. С. 13). См. также: Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. С. 185, 285.

Закончилась эта непродолжительная глава и для Анны Энгельгардт. Дальнейшая жизнь ее протекала трудно, хотя вдова Гумилева по-прежнему тянулась к литературно-артистической среде. Поэт Владимир Викторович Смиренский (псевдоним — Андрей Скорбный; 1902—1977), знакомый Анны Николаевны, глубоко увлеченный ею в 1922—1924 гг., вспоминал, что больше всего она любила поэзию и танцы. По его словам, она занималась в балетной студии, посещала «субботы» А. А. Мгеброва («Салон Виктории Чекан»), где собирались писатели и артисты.⁴⁶

⁴⁶ Эти сведения заимствованы из письма Вл.В. Смиренского к А.К. Станюковичу от 11 июля 1967 г. Анне Гумилевой посвящен неизданный (хотя и предназначавшийся к печати во Всероссийском Союзе поэтов) стихотворный сборник Смиренского «Который год» (1924). Содержание стихов отражает драматическую историю их отношений («Мы редко видимся, но это оттого, // Что я люблю, а ты совсем не любишь…»). Приведем одно из стихотворений сборника:

Я научился понимать
Неотвратимые прогулки,
Мне весело бродить и ждать,
И темную зарю встречать
На Эртелевом переулке.

От белых стен всегда темно,
А в городе пылает лето,
И озаренное окно,
Куда глядеть мне суждено,
Звездою блещет до рассвета.

А на рассвете — щебет птиц,
И в шуме города стального,
Как в легком шелесте страниц,
Не опуская вниз ресниц,
Проходит АННА ГУМИЛЕВА…

(ЦГАЛИ, ф. 147, оп. 1, ед. хр. 79, л. 14). «Люблю я Анну Гумилеву…» — восклицает автор в другом стихотворении. Постоянно возникает в этих стихах и тень казненного Гумилева («Ты девушку напоминаешь мне, Но ты давно похоронила мужа…» и др.) (Там же, л. 17, 9). Намек на трагические события августа 1921 г. содержится в стихотворении «Письмо». Письма Анны Гумилевой к Смиренскому были уничтожены по ее просьбе.

Что же стоит за этим, казалось бы, «неравным браком»? Что побудило Николая Гумилева жениться на «хорошенькой, но умственно незначительной» (если верить отзыву С. Маковского⁴⁷) Анне Энгельгардт? Было ли это, как утверждала Ахматова, намеренным жестом ревности, желанием отомстить «первой Анне»? Л. К. Чуковская в записи от 8 июня 1940 г. зафиксировала ее слова: «Это был поспешный брак. Коля был очень уязвлен, когда я его оставила, и женился как-то наспех, нарочно, назло. Он думал, что женится на простенькой девочке, что она воск, что из нее можно будет человека вылепить. А она железобетонная. Из нее не только нельзя лепить — на ней зарубки, царапины нельзя провести».⁴⁸ Но не сказывается ли в этих, заведомо пристрастных и, видимо, не во всем справедливых словах «первой Анны», повторявшихся ею не раз («Второй брак его тоже не был удачен. Он вообразил, будто Анна Николаевна воск, а она оказалась — танк… <…> Она очень недобрая, сварливая женщина, а он-то рассчитывал, наконец, на послушание и покорность»⁴⁹), той же подспудной уязвленности, неизжитой ревности, которую она угадывала в поступке Гумилева? Сохранившиеся свидетельства позволяют говорить об этом с большой долей вероятности.⁵⁰ Не беремся оценивать скрытые психологические мотивы, двигавшие Гумилевым. Впрочем, все, что известно ныне об Анне Энгельгардт, заставляет думать о ней как о способной, даже одаренной девушке, но не сумевшей (может быть, не успевшей) раскрыться в насыщенной талантами атмосфере тех лет. Близкая к людям выдающимся (Бальмонт, Гумилев), она — в отличие от той же Ахматовой — осталась незамеченной в их тени. А жизненная атмосфера, обволакивавшая «вторую Анну» после гибели ее мужа, уже никак не способствовала развитию личностных задатков. Горькая и нелегкая участь!

⁴⁷ Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». С. 215. Ср. отзыв об А. Энгельгардт в воспоминаниях Веры Лурье: «совсем молоденькая и не очень-то талантливая актриса» (Континент. 1990. № 62. С. 239). Недолюбливавший Анну Николаевну П.Н. Лукницкий также оставил в своих записях нелестные отзывы о ней: «Глупа, упряма и самонадеянна»; «Анну Николаевну вряд ли можно будет устроить куда-нибудь на службу — ибо она ни к чему не способна»; и т. п. (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Том 1. 1924—1925 гг. Paris, 1991. С. 22, 160).

⁴⁸ Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. T. 1. 1938—1941 // Нева. 1989. № 7. С. 102. Ср. аналогичное суждение Ахматовой, зафиксированное в дневниковой записи К. И. Чуковского от 14 февраля 1922 г. (Чуковский К. Дневник 1901—1929. С. 188— 189). П. Н. Лукницкий также высказывал мнение, что Гумилев до конца жизни любил Ахматову, «а на А.Н. Энгельгардт женился исключительно из самолюбия» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Том 1. С. 146).

⁴⁹ Нева. 1989. № 7. С. 100 (запись Л. К. Чуковской от 3 июня 1940 г.).

⁵⁰ Любопытна в этом отношении дневниковая запись П. Н. Лукницкого (12 апреля 1925 г.), пересказывающая со слов Ахматовой ее сон, в котором она увидела Гумилева с его родными в их царскосельском доме: «Вдруг АА вспоминает, что ведь есть Анна Николаевна… Она в недоумении — с кем же будет Николай Степанович? с ней или с Анной Николаевной? Этот вопрос мучает ее… Она спрашивает Николая Степановича… Николай Степанович отвечает: «Я сегодня поеду к ней, а потом вернусь…» И вот Николай Степанович уезжает…» (Наше наследие. 1989. № 3. С. 80; публикация В. К. Лукницкой). М.С. Лесман в своих записях о встречах с Ахматовой (21 августа 1960 г.) передает ее реакцию на вопрос про А. Н. Гумилеву: «Анна Андреевна отвечает, что она была хорошенькая, среднего роста. И с явно недовольной физиономией уклоняется от дальнейших вопросов: «Меня это мало интересовало…»» (Искусство Ленинграда. 1989. № 5. С. 69; публикация Н. Князевой). Ср. отзыв Ахматовой в беседе с Д. Е. Максимовым 2 января 1959 г., зафиксированный им в записях «Мои интервью»: «Н. С. Г. не оч<ень> удачно женился на А. Н. Эн<гельгар>дт, изменял ей».

Большая часть публикуемых ниже материалов восходит к архиву Дмитрия Евгеньевича Максимова (1904—1987), переданного, согласно воле покойного, в наши руки. Крупнейший исследователь творчества Блока, Брюсова и других символистов, Д. Е. Максимов проявлял живейший интерес и к последующему поэтическому поколению, многих представителей которого ему довелось знать лично. Именно Дмитрий Евгеньевич побудил Александра Николаевича Энгельгардта, своего друга юношеских лет, написать небольшой мемуарный очерк о сестре; он же провел редакторскую правку этих воспоминаний и фактически подготовил их к печати, присоединив к ним письмо А. Н. Энгельгардта с немаловажными биографическими дополнениями и собственный мемуарный этюд о встречах с семейством Энгельгардтов. В годы, когда на страницах советских изданий не только фактически пресекалось объективное изучение жизни и творчества Гумилева, но порой и самое имя поэта оказывалось под запретом, Д. Е. Максимов собирал биографические материалы о Гумилеве и А. Н. Энгельгардт, понимая, что без его усилий многое в истории их отношений было бы утрачено без следа. В последние месяцы своей жизни он не раз в беседах напоминал о сосредоточенных у него «энгельгардтовских» материалах, о их значимости для будущего исследователя биографии Гумилева, говорил о том, что наконец-то приближается время их опубликования, но довести начатый труд до завершения уже не успел…

Ниже печатаются воспоминания А. Н. Энгельгардта, письмо А. Н. Энгельгардта к Д. Е. Максимову и мемуарная заметка Д. Е. Максимова — по оригиналам (машинопись и рукопись), сохранившимся в архиве Д. Е. Максимова; фрагменты из воспоминаний Н. А. Энгельгардта «Эпизоды моей жизни» (о Гумилеве) — по автографу, хранящемуся в архиве Энгельгардтов в ЦГАЛИ (ф. 572, оп. 1, ед. хр. 345, л. 111—115); стихотворные тексты Н. С. Гумилева — по автографам, переданным им Н. А. Энгельгардту и хранящимся в собрании В. А. Десницкого (ИРЛИ, ф. 411, ед. хр. 38).

1
А. Н. ЭНГЕЛЬГАРДТ
КРАТКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ О МОЕЙ СЕСТРЕ, АННЕ НИКОЛАЕВНЕ ГУМИЛЕВОЙ, И МУЖЕ ЕЕ, ПОЭТЕ НИКОЛАЕ СТЕПАНОВИЧЕ ГУМИЛЕВЕ

Приступая к своим воспоминаниям о моей сестре, Анне Николаевне Гумилевой, и ее муже, поэте Николае Степановиче Гумилеве, хочу предупредить читателя, что гибель моей семьи в период ленинградской блокады и полное опустошение брошенной квартиры лишили меня каких-либо источников точной информации: документов, семейного архива, хронологических дат и т. д. Так что я могу располагать только своей памятью. Да и она несколько ограничена, так как я рано вышел из семьи. Сначала живя у родных в Иваново-Вознесенске, затем став актером, работал в ряде городов в Театрах Юного Зрителя. Я начинаю свои воспоминания с описания нашей семьи, в которой жила, росла и формировалась моя сестра.

Итак, я родился в 1902 году в семье Николая Александровича Энгельгардта (1866—1942), сына известного ученого химика, агронома и народника, профессора петербургского Лесного института Александра Николаевича Энгельгардта, автора «Писем из деревни».¹ Жена его, бабушка моя, Анна Николаевна была передовой женщиной своего времени и широко занималась переводами произведений иностранной литературы.²

Отец мой, Николай Александрович, был писателем. Автором «Истории литературы XIX века» и ряда исторических романов, которые печатал в журнале «Исторический вестник».³ Мать моя, Лариса Михайловна Энгельгардт, урожденная Гарелина, родом из Иваново-Вознесенска, была вначале женой поэта К. Д. Бальмонта, а затем вышла замуж за моего отца, имея от первого брака сына, Николая Константиновича Бальмонта, который воспитывался в нашей семье.

Таким образом, наша семья состояла из пяти человек: отец, матушка, наш старший сводный брат Коля, средняя сестра Аня и я, самый маленький. Сестра Аня была значительно старше меня, лет на 7. Брат еще старше — лет на 10.

Мама получила воспитание в Москве, во французском пансионе мадам Димушель. Брат Коля был студентом Петербургского университета (исторический факультет). Сестра училась в частной гимназии Лохвицкой-Скалон, я — в частной гимназии Гуревича.

Наша семья жила очень уединенной жизнью. Отец много работал в своем кабинете и с 1910 года периодически болел нервной болезнью, выражавшейся в тяжелой депрессии. Брат увлекался музыкой, изучал нотную литературу, посещал симфонические концерты. Музыка звучала у нас постоянно. Сестра Аня особенно ничем не увлекалась. Читала много. По своему характеру была очень непосредственна, не по летам наивна и всегда — неожиданно обидчива. Сестра и брат дружили между собой и постоянно секретничали друг с другом. К брату изредка приходили его гимназические и студенческие товарищи. У сестры были подруги, и ее соученица, Лиля Брик, о которой сестра часто рассказывала, была, видимо, ближе всех. Та ли это Брик, которая была близка к Маяковскому, не знаю. Возможно, и она.⁴ Впоследствии брат вращался в обществе молодых поэтов и литераторов, посещал «Бродячую Собаку» и «Привал Комедиантов».⁵ Сестра также бывала в этом обществе. Вероятно, в этих кругах она и познакомилась с Николаем Степановичем Гумилевым (примерно в 1915 году).

Наша квартира (Эртелев, 18, кв. 14 — ныне ул. Чехова) состояла из шести комнат, вытянувшихся в одну прямую линию. Все окна выходили в узкий и глубокий двор, в котором каждый звук гулко отражался, как в каменном колодце, солнца никогда у нас не было, и обстановка, благодаря болезни отца, а за ней и материальной стесненности, была невеселая. К тому же грянула война 1914 года, бессмысленная и жестокая.

В декабре 1914 года я серьезно заболел воспалением легких, плевритом. Мне на дому была сделана операция. Мама и наша горничная Маша превратились в сиделок в белых халатах. Я очень медленно поправлялся. Отец, больной, не выходил из своего кабинета. Сестра Аня, закончив гимназию, окончила также Курсы сестер милосердия и стала работать в военном госпитале, находившемся на нашей же улице. Она очень похорошела, и ей очень шел костюм сестры милосердия с красным крестом на груди. Она любила гулять в Летнем саду или в этом костюме, или в черном пальто и шляпке, с томиком стихов Анны Ахматовой в руках, привлекая взоры молодых людей. Она тогда еще не знала, что в будущем ее будут называть соседи в Доме искусства: «Анна вторая».

Весной 1915 года вернулся из Парижа К. Д. Бальмонт⁶ и поселился на 24-й линии Васильевского острова. Брат наш Коля впервые познакомился с ним и ввиду нашего тяжелого семейного положения переехал к нему. Отцу он понравился.

В семье у нас стало еще тяжелей, материальное положение пошатнулось, и Аня стала вести более самостоятельную жизнь. В этот период, весной 1915 года, она познакомилась с Николаем Степановичем Гумилевым.⁷ К тому времени я окончательно поправился и, выходя на улицу, впервые увидел Н. С. Гумилева, который зашел за сестрой, чтобы куда-то идти с ней. Он был одет в гвардейскую гусарскую форму, с блестящей изогнутой саблей. Он был высок ростом, мужественный, хорошо сложен, с серыми глазами, смотревшими открыто ласковым и немного насмешливым взглядом. Я расшаркался (гимназист III класса), он сказал мне несколько ласковых слов, взял сестру под руку, и они ушли, счастливые, озаренные солнцем. Вторично я видел Николая Степановича летом того же (1915) года, когда мы с сестрой гостили у тети и дяди Дементьевых в Иваново-Вознесенске.⁸ Тетя Нюта была сестрой моей матери, а ее муж, дядя, врачом. Жили они в собственном доме с чудесным садом, утопавшим в аромате цветов, окруженном старыми ветвистыми липами.

Николай Степанович приехал к нам, как жених сестры, познакомиться с ее родными и пробыл у нас всего несколько часов. Он уже снял свою военную форму и одет был в изящный спортивный серый костюм, и все его существо дышало энергией и жизнерадостностью. Он был предельно вежлив и предупредителен со всеми, но все свое внимание уделил сестре, долго разговаривал с ней в садовой беседке. Вероятно, тогда был окончательно решен вопрос о их свадьбе.

Пришел сентябрь, надо было собираться в Петроград, в гимназию, но мои родные решили иначе, оставив меня в Иванове и определив в местную гимназию. Получилось так, что я прожил в Иваново-Вознесенске до 1923 года.

Сестра моя уехала домой и вскоре обвенчалась с Н. С. Гумилевым. Они поселились в Петрограде в собственной квартире на Ивановской улице.

Уже после революции, в 1920 году, я, как студент Педагогического института, получил разрешение на проезд из Иванова в Петроград на летние каникулы, чтобы повидаться с родителями.

У сестры родилась уже девочка — Леночка Гумилева. Ко времени моего приезда ей было несколько месяцев. Так как в Петрограде было голодно, Николай Степанович отправил Анну Николаевну с ребенком к своей матушке в город Бежецк, — я проезжал его по пути в Петроград и сделал там остановку.

Бежецк был чудесный городок. Весь в зелени садов, с поросшими травой улицами. Дом Гумилевых — большой, двухэтажный, с обширным садом. Кроме матушки Н. С. Гумилева, очень почтенной и высокообразованной пожилой женщины,⁹ было там еще несколько тетушек и Левушка, сын Гумилева и А. А. Ахматовой. Ему тогда было лет 6—7 (не точно. — А. Э.).¹⁰ Я его застал в саду сражающимся с теленком, который удивленно смотрел на него, пережевывая траву. Одна из тетушек, воспитывавших его, пришла в ужас. Она читала ему шекспировские хроники, и он так был ими увлечен, что плакал, когда она прекращала чтение, — он был не по летам развит. Тетушка решила, что Шекспир возбуждает в нем воинственный дух, забрала у него палку, которой он был вооружен, как шпагой, и увела его домой. На другой день я покинул Бежецк и поехал дальше — в Петроград.

Петроград того времени напоминал как бы осажденный город. Не было уличного освещения, трамваев, витрины магазинов были забиты фанерой. Отец и мать провели зиму на плите в кухне, постелив под себя матрас. Остальные комнаты квартиры находились в замороженном состоянии.

Но уже начали выдавать паек АРА.¹¹

Тогда в последний раз я видел Николая Степановича Гумилева. Мы были с отцом у него на квартире на Ивановской улице. Он был один, сам открыл нам дверь, встретив нас в халате, с вилкой в руке. В кабинете на столе было множество книг и бумаг. Он работал и сделал перерыв, чтобы позавтракать.

Проводив нас на кухню, он угостил нас чаем с оладьями из пшеничной муки своего изделия. Он был очень ласков и приветлив с отцом и со мной. Я же благоговел перед ним как перед поэтом, которым в то время увлекался. Особенно мне нравилось его стихотворение «Заблудившийся трамвай». Разговор был о переводах иностранной литературы, о Шекспире, о современной французской живописи. Прощаясь с ним, мы не знали, что эта встреча была последней.

Я возвратился в Иваново, но через год, летом, еще раз приехал в Петроград. Николая Степановича уже не было.

В последнее время они (Гумилевы) переехали из своей квартиры в Дом искусств, находящийся на пересечении Невского и Мойки.¹² Аня осталась со своим горем и маленькой Леночкой на руках. Рядом, в этой же квартире, жили литераторы: Слонимский, Ольга Форш, М. Шагинян. В скором времени сестру попросили покинуть Дом искусств, и она вернулась обратно к родителям, оставшись без средств и возможности где бы то ни было устроиться.

В 1923 году я окончательно вернулся в Ленинград и поступил в Передвижной театр П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. Сестра Анна Николаевна жила продажей кой-каких оставшихся у нее вещей, родители мои — тоже. Отец сперва работал в статистике, затем библиографом в Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина.¹³ Аня не могла найти себе места в жизни. Леночка подросла и пошла в школу; впоследствии, после школы, работала на почте. Поступив в студию Вербовой, Аня мечтала о театре. Наконец она стала работать кукловодом в театре «Синяя Ширма».¹⁴ Но это продолжалось недолго. Театр реорганизовался в Большой театр кукол, и ей там не нашлось места.

К нам в квартиру в 1936 году въехал новый жилец, молодой педагог-математик, С. Н. Недробов. Сестра сблизилась с ним, но когда он узнал, что она скоро будет матерью, он пытался избежать отцовства. Однако это не удалось: суд присудил ему платить алименты. Недробов съехал с квартиры. Анна Николаевна осталась жить (более чем скромно) вместе с родителями, Леночкой и маленькой дочкой Галочкой, существуя на получаемые от Недробова средства. Когда же началась война, Галочку эвакуировали с детским садиком в Кировскую область.

После войны я разыскал Галочку и воспитал ее в своей семье в Тбилиси.

Родители же мои — отец и мать, сестра Анна Николаевна Гумилева и Леночка Гумилева погибли в 1942 году в период блокады от голода и холода.¹⁵ В это время я со своей семьей был совершенно отрезан от Ленинграда, живя в Грузии, в Тбилиси, тяжко переживая свое бессилие чем-нибудь помочь моим близким.

Вот и все, что я знаю и помню о своей сестре, Анне Николаевне Гумилевой, и Николае Степановиче Гумилеве.

1976 год, апрель.
Тбилиси.

¹ А. Н. Энгельгардт (1828—1893) — ученый и публицист, профессор химии в Петербургском земледельческом институте (1866—1869); занимался практическим сельским хозяйством в родовом имении Батищево (Смоленская губ.), результатом чего стали его известные письма «Из деревни» (печатались в «Отечественных записках» в 1876—1882 гг., первое отдельное издание — СПб., 1885; 3-е изд. — СПб., 1897; книга переиздавалась и в советское время), получившие репутацию настольной книги для каждого начинающего сельского хозяина.

² А. Н. Энгельгардт (1835—1903) — писательница, переводчица, журнальный работник; дочь лексикографа и беллетриста Н. П. Макарова.

³ В «Историческом вестнике» Н. А. Энгельгардт выступал главным образом с историко-литературными статьями и историческими исследованиями («Двухсотлетие русской печати (1703—1903)» — 1903, № 1, 2; «Очерки Николаевской цензуры» — 1901, № 9—12; «Цензура в эпоху великих реформ (1855—1875)» — 1902, № 9—12; «Гоголь и Булгарин» — 1904, № 7; «Гоголь и романы двадцатых годов» — 1902, № 2, и др.).

⁴ Лиля Юрьевна Брик (урожд. Каган, 1891—1978) не могла быть соученицей Анны Энгельгардт, поскольку родилась в Москве, провела там все детство и юность и училась в московской гимназии (см.: В. В. Маяковский и Л. Ю. Брик. Переписка 1915—1930 / Сост., подготовка текста, введение и коммент. Бенгта Янгфельдта. Stockholm, 1982. С. 14—15).

⁵ История петербургских литературно-художественных кабаре «Бродячая собака» (1912—1915) и «Привал комедиантов» (1916—1919) подробно освещена в работах: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки» // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 160—257; Конечный А. М., Мордерер В. Я., Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Артистическое кабаре «Привал комедиантов» // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1988. М., 1989. С. 96—154.

⁶ Бальмонт вернулся в Россию после семилетнего пребывания за границей в мае 1913 г. Однако в 1913—1914 гг. он ездил во Францию; вновь в России — с июня 1915 г.

⁷ Неточность мемуариста: Гумилев познакомился с А. Н. Энгельгардт весной 1916 г. (см. предисловие).

⁸ В тексте — хронологическая ошибка: в Иваново-Вознесенск Гумилев приезжал между 10 и 13 июля 1916 г. (см.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева // Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 58).

⁹ Анна Ивановна Гумилева (урожд. Львова; 1854—1941).

¹⁰ Лев Николаевич Гумилев родился 18 сентября/1 октября 1912 г.

¹¹ АРА — Американская ассоциация помощи (American Relief Administration) — частная организация в США, помогавшая европейским странам в 20-х гг. В 1921—1923 гг. АРА поставляла в РСФСР продовольствие, медикаменты и предметы первой необходимости.

¹² Гумилев переехал в Дом искусств в мае 1921 г. — после возвращения из Бежецка жены с дочерью.

¹³ С января 1933 г. Н. А. Энгельгардт находился на пенсии.

¹⁴ О работе А. Н. Энгельгардт в этом театре, созданном в мае 1931 г. при Доме коммунистического воспитания детей Смольнинского района, упоминается в книге «Ленинградскому государственному Большому театру кукол 50 лет» (составитель текста — А. П. Кулиш): «Забежала в гости „на огонек“ актриса А. Н. Гумилева, да так и осталась помогать в деле, захваченная общим подъемом» (Л., 1982. С. 16). Там же — фотография А. Н. Гумилевой среди других основателей театра (первоначальный состав труппы, в которую она входила, — 5 человек).

¹⁵ «В письме А. Н. Энгельгардта к Д. Е. Максимову от 9 апреля 1976 г. приводятся подробности гибели семьи Энгельгардтов в 1942 году, рассказанные А. Н. бывшей их домработницей М. Д. Филипповой: „Сначала умер отец, потом мама, потом Аня, которая страшно мучилась от голода и холода. Лена умерла последней.“

Следует прибавить, что в феврале 1942 г. в Ленинграде умер от голода и племянник Н. А.-ча — Борис Михайлович Энгельгардт» (Примеч. Д. Е. Максимова).

По сведениям М. С. Лесмана (выписка из домовой книги), Н. А. Энгельгардт умер в январе 1942 г., сразу же после него умерла Лариса Михайловна; Анна Николаевна умерла в апреле 1942 г., Елена Николаевна (работавшая последнее время счетоводом в совхозе 2-го Медицинского института) скончалась 25 июня 1942 г. в больнице им. Мечникова. Л. А. Волынская рассказывала подробности блокадного времени: уже после смерти стариков Лена Гумилева потеряла хлебные карточки, свои и Анны Николаевны, бросила мать и, уйдя к друзьям, ездила копать окопы. См. также письмо Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве от 20 ноября 1962 г. // Stanford Slavic Studies. Stanford, 1987. Vol. 1. С. 28 (публ. Л. Флейшмана).

2
ПИСЬМО А. Н. ЭНГЕЛЬГАРДТА К Д. Е. МАКСИМОВУ
(Апрель 1976 г.)

Дорогой Митя! Вот я и написал свои краткие воспоминания о моей семье, о сестре, которая выросла в этой семье, где и сложился ее характер. Но, исключив теневые стороны, я исключил и те условия, которые сформировали ее. Сейчас тебе, как другу, я опишу более откровенно ту обстановку, в которой мы жили, и если найдешь нужным, включи в мои воспоминания эти строки.

Мой брат в юности прочел Салтыкова-Щедрина «Пошехонскую старину», где описывается помещичья семья, и сказал матери: «Как это похоже на нашу семью», — на что она страшно возмутилась. Когда я подрос, я также прочел эту вещь и также почувствовал такой же уклад жизни. Такой же дух скрытой враждебности, неудовлетворенности старших детей и меня в этой обстановке, одинокого мальчика, начавшего самостоятельно читать с 5 лет и клеившего разные игрушки по иллюстрациям журнала «Светлячок».¹

Было так. Брат жил замкнуто, чтобы уйти в себя, в свой мир, ощущая себя в семье чужим. Сестра дружила с ним и, естественно, чуждалась родителей. И оба не любили меня, так как ко мне, как к самому маленькому, было особое отношение, возбуждавшее их ревность. Мама, добрая и честная, имела ужасный порок. Она была необоснованно ревнива, без всякого повода со стороны отца. И это выражалось в диких сценах ревности. Старшие дети и я уходили в себя, замыкаясь и ожидая конца семейных бурь. Отец замыкался в кабинете. У нас не было знакомых, родственников. Вырастая в одиночестве, каждый из нас самостоятельно завязывал знакомства, главным образом среди школьных товарищей и подруг. С течением времени мама очень опустилась, перестала следить за собой, месяцами и годами не выходила из дома, и это тоже было больно видеть нам, детям, каждому по-своему. И хотя в семье отмечались и праздники — Пасха, Рождество, именины, рожденья, — но все варились в своем соку, и случайный гость был уже большой радостью.

Ко всему этому болезнь отца. В течение ряда лет он переутомлялся зимой и заболевал тяжелой нервной депрессией: иногда были и галлюцинации. Темой его страданий были религиозные вопросы, мучившие его, одно время — увлечение спиритическими учениями Папюса.² Летом, с переменой места, он поправлялся, зимой начиналось снова.³ Помню, когда он сидел в своем кабинете и мучительно о чем-то думал, я приходил и садился к нему на колени, разглаживая скорбные складки на его лице, и он ласкал меня. Выздоровел он внезапно, но уже когда я жил в Иванове. Я рос среди взрослых, рано понимая все. То, что я попал в здоровую обстановку у тети и дяди в Иванове, было для меня спасением и возвратом к нормальному светлому детству и отрочеству.

В годы первой мировой войны обстановка в семье еще более усложнилась. Тяжкая болезнь отца, моя болезнь, длившаяся целую зиму 1914/15 г., материальная нужда (начались продажи старых вещей старьевщику, заклады в ломбард и т. д.).

А ведь у родителей был дом в Смоленске, где мы дважды жили летом до войны и в котором жил жилец, какой-то чиновник Пивоваров. Была и земля, и дача в Финляндии. Именье предоставлялось сестре в приданое, а дом мне. Но мои родители так были беспомощны, что все это у нас пропало. Именье оказалось за финской границей. Дом муниципализирован как бесхозный.

Какой же выросла в этой обстановке сестра? Она была страшно нервна, она во всем переоценивала себя, не способна была к настоящему труду, заражена была эдаким декадентством того времени, считая, что ее ждет какая-то особая судьба в искусстве, в котором она не могла себя проявить, так как была страшно обидчива, переоценивая себя, и не способна была переносить замечания в свой адрес. Все кончалось ее ссорами и обидами и отходом от нее окружавших ее людей. А в заключение — одиночество и ужасная смерть.

Поверь мне, Митя, сердце разрывается от боли и жалости ко всем нам. Очень тяжело все это вспоминать.

Да и моя ужасная болезнь не дает мне писать так, как бы я мог написать раньше. Так что это все, что я смог из себя выдавить (с черновика переписывал, стоя за столом, поэтому получалось более разборчиво).

Еще добавлю о брате, Николае Константиновиче Бальмонте. Перед революцией он переехал в Москву и поселился у К. Бальмонта. Когда Бальмонт уехал в Париж, он был близок с поэтом Рюриком Ивневым.⁴ Занимался в консерватории вопросами света и музыки. Он году в 19-м был у нас в Иванове уже с явными признаками нервного заболевания. В Москве он был близок ко второй жене Бальмонта Андреевой.⁵ Она, кажется, принимала в нем участие. Потом он заболел шизофренией и умер в больнице от туберкулеза в 1924 году. Перед его смертью Андреева написала маме и просила ее приехать, так как Коля хотел ее видеть и проститься. Мама очень плакала, но где уж ей было ехать. Она была совершенно неспособна не только куда-нибудь ехать, но даже не могла выйти из дому.

Ну, дорогой Митя! Целую и обнимаю тебя крепко. <…>⁶

Пиши. Жду от тебя письма.

Твой друг Шура.

Прошу тебя отредактировать написанное сообразно с твоим пониманием того, что нужно и можно оставлять или дополнять. <…>

P.S. Я мало написал о Лене. Сестра не сумела ее воспитать. Она то ласкала ее, то ругала. Когда у нее были деньги, она потихоньку от всех угощала ее, развивая в ней скупость, жадность и т. д.⁷ Когда я работал в Архангельске, я при ТЮЗе организовал театр кукол и им руководил. Когда Аня потеряла работу в Кукольном театре в Ленинграде, то я ее взял к себе в кукольный театр. У меня были хорошие ребята и способные кукловоды, сильнее ее. Как-то кто-то ей что-то посоветовал: «Делайте так, а не так». Она обиделась. И начался конфликт. Я не поддержал ее в ее несправедливых притязаниях. И пошло. Она стала называть меня «художественным руководителем», официально, пошла жаловаться к директору. Наконец она уехала обратно в Ленинград. Потом приехала ко мне Лена. Я ее тоже пристроил к себе в театр. Но она вдруг затеяла флирт с каким-то нашим электриком. Как-то стала вызывающе одеваться и ходить по театру, компрометируя меня. А ведь ей и ее матери были в моей семье предоставлены все условия. Жили мы все в театре, то есть все вместе. Она была, так сказать, на всем готовом. Пришлось и ее отправить в Ленинград.

Так что я не могу ничего написать положительного о них. А все это невозможно сохранять в памяти у потомства. Откровенно скажу, что Николай Степанович ошибся, избрав мою сестру. Он прельстился ее внешностью, но не учел, не узнал ее внутреннего содержания, которое передалось и его дочери Лене.

Мама всегда говорила, что Аня характером вышла в сестру отца: Веру Александровну Энгельгардт, которая обладала крайне тяжелым характером, и сестра очень походила на нее.

Ну вот и все. Смотри, сколько у меня разных оговорок и дополнений. Не для печати.

Извини за орфографию, описки и т. д. Но когда в твоем теле все время чувствуется некий нож, мучающий меня и отвлекающий от сосредоточенности, трудно писать, строить правильные фразы, соблюдать стиль речи и т. д.

¹ «Светлячок» — журнал для детей младшего возраста; издавался в Москве в 1902—1917 гг.

² Папюс (Papus; настоящее имя Жерар Анаклет Винсент Энкосс; 1865—1916) — французский писатель-оккультист, создатель и директор Высшей школы герметических наук, автор многочисленных книг, разрабатывавших проблемы оккультизма, практической магии, астрософии и т. п. Во второй половине 1900-х гг. Папюсом интересовался и Гумилев; А. Ахматова, характеризуя этот период в дополнениях к составленной ею «Биографической канве Николая Гумилева», отмечает: «Сильно увлекается оккультизмом (Папюс)» (Наше наследие. 1989. № 3. С. 82—83).

³ В письме к Д. Е. Максимову от 28 августа 1976 г. А. Н. Энгельгардт сообщал: «С 1908 г. мой отец стал болеть нервной болезнью и лечился у Бехтерева. Это выражалось в тяжелой прострации и иногда в галлюцинациях. Начиналось это обычно с середины зимы и длилось до летнего отдыха, перемены места, где он поправлялся. В это время он стал повышенно религиозен. Он покупал много книг по богословским вопросам, стал сотрудничать в газете „Колокол“. Однажды он был в церкви и так растрогался службой, что снял с себя золотые часы и пожертвовал их в церковь на украшение. Это было последней каплей в терпении мамы. И она собрала целую бельевую корзину богословских книг и позвала букиниста. Но далее отец стал увлекаться всякими мистическими вопросами, медиумизмом, связями с потусторонним миром и т. д. И появился ворох книг уже иного содержания. Среди них были какие-то сочинения „Папюса“, француза, кто он был? <…> Все эти книги также были брошены в корзину и унесены букинистом. Помню, что вокруг „Папюса“ и каких-то чудес материализации отец много говорил и т. д.».

⁴ Рюрик Ивнев (настоящее имя Михаил Александрович Ковалев, 1891—1981) — поэт, прозаик; в 1910-е годы сотрудничал с эгофутуристами, затем примкнул к имажинистам. С 1908 г. — студент юридического факультета Петербургского университета, с 1913 г. работал в Петербурге в Канцелярии государственного контроля. О своем друге пианисте Николае Бальмонте, приходившем вместе с ним в 1915 г. в литературный салон Ф. Сологуба и Ан. Н. Чеботаревской, Рюрик Ивнев сообщает в мемуарном очерке «Александр Блок на берегах Невы» (Ивнев Р. Избранное. М., 1988. С. 507—508).

⁵ Екатерина Алексеевна Бальмонт (урожд. Андреева, 1867—1950) — жена К. Д. Бальмонта (с октября 1896 г.), переводчица, автор мемуаров «Семья Андреевых», воспоминаний о К. Д. Бальмонте, М. А. Волошине и др.

⁶ Сделанные купюры обозначены в автографе Д. Е. Максимовым. Опущены фразы, не имеющие отношения к основной теме письма.

⁷ Ср. характеристику Елены Гумилевой, записанную со слов Л. А. Волынской: «Умственно ограниченная. В детстве очень бледная, незаметная, со светлыми волосами. В юности очень красивая девушка, но капризная и грубая, обижала стариков Энгельгардтов. Еле закончила школу, затем работала на почте. Она ходила в гости к А. А. Ахматовой и встречалась с братом, Львом Николаевичем». В фонде Энгельгардтов сохранилось два детских недатированных письма к Н. А. Энгельгардту от его внучки Леночки Гумилевой (ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед. хр. 517).

3
Д. МАКСИМОВ
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О Н. А. ЭНГЕЛЬГАРДТЕ И ЕГО ДОЧЕРИ
А. Н. ГУМИЛЕВОЙ

То, что написано на этих страницах, — не более чем скромное дополнение к семейным воспоминаниям моего покойного друга, известного тбилисского актера Александра Николаевича Энгельгардта (1902—1978).¹ Хочется думать, что мои непритязательные дополнения для читателей этих воспоминаний могут оказаться полезными.

Автор мемуаров рассказывает в них о своей семье, прежде всего о своей сестре Анне Николаевне Гумилевой, второй жене поэта, «Анне второй» (ей, между прочим, посвящен один из лучших сборников стихов Гумилева «Огненный столп»). В этой семье бывал и я, навещая Александра Николаевича с 1923 г. и позже — в 20-х и в начале 30-х годов. Поэтому могу удостоверить правильность и точность записей моего друга.

Глава семьи Энгельгардтов, Николай Александрович, — автор исторических романов, литератор и историк русской литературы, сын А. Н. Энгельгардта, выдающегося ученого, автора нашумевших в свое время «Писем из деревни», брат писателя М. А. Энгельгардта² и дядя крупного советского литературоведа Бориса Михайловича Энгельгардта, человека редкого таланта и обаяния.³ Николай Александрович (отец моего друга), в прошлом — сотрудник «Нового времени», в годы, когда я его знал, был замкнут и, по рассказам его близких, погружен в изучение восточной мистики (говорили даже: тибетских рукописей). Однако он и в то время не порывал связи с художественным творчеством. По крайней мере в 20-х годах в Ленинградском «Передвижном театре» П. П. Гайдебурова шла его пьеса под стилизованным названием «Любительница голубой мечты задумчивости» (старик Энгельгардт бывал на каждом представлении этой пьесы).⁴ Помню, как однажды он читал нам, молодым друзьям его сына, свои мрачные, щемящие, глубоко поразившие меня стихи, в которых говорилось больше всего о смерти — «смертушке». Кажется, я вспомнил об этих стихах, когда поздней осенью 1941 года, в дни ленинградской блокады, увидел Николая Александровича из окна трамвая — в последний раз. Он шел по Невскому в старом, заношенном пальто, крепко прижимая к груди одинокое полено — одно полено! — драгоценное блокадное приношение мерзнущей и голодающей семье.⁵

С дочерью Николая Александровича, Анной Николаевной Гумилевой (урожденная Энгельгардт), я познакомился, когда ей было 28—29 лет. Тоненькая, бледная, молчаливая, грустная, затаившая свое горе, похожая по фигуре и манере скорее на девушку, чем на женщину, она была изящна, почти красива. Во всяком случае, все в ней казалось исполненным меры и естественного, непридуманного, но очень выдержанного стиля. Она показала мне сборник стихов, подаренный ей каким-то поэтом (кажется, Вс. Рождественским), с надписью: «Крошке Доррит в нашем туманном Лондоне». И в самом деле эта хрупкая, неумелая, беспомощная женщина выглядела жертвой обступившего ее безжалостного города — «страшного мира». Может быть, в детской беспомощности и заключалась ее женская прелесть.

Анна Николаевна появлялась иногда в нашей малочисленной молодой компании — сидела тихо и в «интеллектуальных разговорах» не участвовала. Впрочем, она читала нам как-то свои стихи. Помнится, они были «культурны», поэтически грамотны, но вялы и анемичны и не вызвали у слушающих никакой определенной реакции. Александр Николаевич недавно признался мне в письме, что он даже не знал (или не помнил) о стихотворных опытах своей сестры.

Отвечая на вопросы, Анна Николаевна рассказывала тогда (очень немногословно) о своей жизни с Николаем Степановичем Гумилевым, о том, как ходили к нему молодые поэты, и среди них запомнилось мне имя Николая Тихонова (по ее словам, он, подражая тогда Гумилеву, писал на экзотические темы — «о каких-то попугаях», — говорила она). В связи с этими рассказами я задал Анне Николаевне не совсем тактичный вопрос:

— Скажите, действительно ли, и если да, то в какой мере Николай Степанович участвовал… (я имел в виду последний период жизни Гумилева).

— Он не посвящал меня в это, — ответила Анна Николаевна. — Вероятно, — да. Это соответствовало бы его характеру.

О позиции, о взглядах Гумилева она — я помню это точно — ничего не сказала и выразилась именно так или почти так, как я передаю.

Зная о моем интересе к Блоку, Анна Николаевна как-то раз дала мне в руки сохранившийся у нее третий мусагетовский том лирики Блока с дарственной надписью Гумилеву: «Дорогому Николаю Степановичу Гумилеву — автору „Костра“, читаемого не только „днем“, когда я „не понимаю“ стихов, но и ночью, когда понимаю. А. Блок, III, 1919».⁶ Я имел представление уже и в те годы о сдержанно-отчужденном отношении Блока к Гумилеву, но, прочтя эту надпись, подумал, что в эти отношения нужно еще и еще раз вглядеться и что они не столь уж прямолинейно и безоговорочно негативны, как их часто хотят представить…

Как будто написанным на этих страницах исчерпывается все, достойное внимания, чем я могу дополнить записи моего друга. Он был единственным членом семьи Энгельгардтов, с которым (и с его первой женой Валентиной Александровной) я дружил, а с остальными — только встречался, и знаю о них сравнительно немного. Но и этого малого знания, дополняющего воспоминания Александра Николаевича, достаточно, чтобы представить себе реально, ощутимо, «в лицах», во всей трагической убедительности картину обреченности, постепенного угасания семьи Энгельгардтов и ее страшной гибели. Скупые, сдержанные строки записи Александра Николаевича потрясают заключенной в них неприкрашенной правдой.

1976, 1978

P.S. О дарственной надписи Блока. Стремление преувеличить действительно существующее расхождение Блока и Гумилева встречается в нашей литературе нередко. В частности, я столкнулся с этим явлением, читая книгу Вл. Орлова «Гамаюн. Жизнь Александра Блока» (Л., 1978). Воспроизведя приведенную здесь дарственную надпись Блока (она была впервые опубликована мною в 1945 г.), В. Орлов, без всяких на то оснований, называет ее («Гамаюн», с. 678) «многозначительно-иронической» (??, — выделено мною). Более того, он произвольно исключает из нее эпитет «дорогому», т.е. тенденциозно искажает блоковский текст. Между тем этот эпитет, которым Блок, вообще говоря, пользовался с большим выбором, мы встречаем, помимо указанного случая, в трех надписях Блока на книгах, подаренных им Гумилеву в то время: на книгах «Ямбы» (дарственная дата: август 1919), «За гранью прошлых дней» (сентябрь 1920) и «Седое утро» (3 ноября 1920). Все эти книги, как и названный выше т. 3 мусагетовского издания, хранятся ныне в ЦГАЛИ.⁷

1978

Д. М.

¹ А. Н. Энгельгардт — заслуженный артист Грузинской ССР; с 1939 г. работал в Тбилисском русском театре юного зрителя, где сыграл более ста ролей и поставил (в театре кукол тбилисского ТЮЗа) около 20 спектаклей. Начал свою артистическую жизнь в 1922 г. в Иваново-Вознесенском театре, затем работал в Ленинграде в студии Гос. передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской, в Ленинградском гос. агитационном театре, в Ленинградском театре юного зрителя (с 1930 г.), в ТЮЗах Архангельска и Новосибирска. См. о нем: Джапаридзе Н. Верность любимому делу // Вечерний Тбилиси. 1973. 10 октября.

² Михаил Александрович Энгельгардт (1861—1915) — журналист и публицист, автор книги «Прогресс, как эволюция жестокости» (СПб., 1899), популярных биографий А. Гумбольдта, Ж. Кювье, Ч. Дарвина в изданиях Ф. Ф. Павленкова и др.

³ Б. М. Энгельгардт (1887—1942) — сын М. А. Энгельгардта, литературовед и переводчик, специалист по творчеству И. А. Гончарова, И. С. Тургенева и других русских классиков XIX века. Скончался в блокадном Ленинграде.

⁴ Энгельгардт Н. А. Любительница голубой мечты задумчивости. Священная комедия в 3-х действиях. Из древних преданий Китая. Постановка П. П. Гайдебурова (1922 г.). Музыка серебристых колокольчиков соч. В. В. Великанова. Декорации, костюмы и убранство зрительного зала Эмилии Гермут и Михаила Туберовского. — А. Н. Энгельгардт играл в этой пьесе, шедшей на сцене театра в 1923—1924 гг., сына купца По-Гуан-Дза.

⁵ Л. А. Волынская с 1934 г. была свидетельницей более чем бедственного положения жизни Энгельгардтов: пенсии Николай Александрович не получал, продавал в архивы свои книги и рукописи. В магазин ходил обычно он, покупая ограниченное количество самых необходимых продуктов: основная мера веса даже крупы — 100—150 г. В блокаду он совсем ослабел, и однажды какая-то девчонка отняла у него хлеб, который он нес для семьи.

⁶ Надпись впервые была опубликована Д. Е. Максимовым в «Ивановском альманахе» (1945. № 5—6. С. 229). См.: Александр Блок: Новые материалы и исследования. М., 1982. (Лит. наследство; Т. 92. Кн. 3). С. 56—57 (комментарии Р. Д. Тименчика). Там же опубликованы и другие дарственные надписи Блока Гумилеву.

⁷ Книги Блока с его дарственными надписями Гумилеву (всего — семь) хранятся ныне в Гос. литературном музее (Москва) и в библиотеке Института русской литературы (Пушкинский Дом).

4
Н. А. ЭНГЕЛЬГАРДТ
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ «ЭПИЗОДЫ МОЕЙ ЖИЗНИ»

Весною 1918 года как-то моя дочь Аня показывает большую коробку с превосходными шоколадными конфетами. На крышке был портрет английского короля. Это возвратился из-за границы, из Лондона, поэт Николай Степанович Гумилев¹ и привез ей эту коробку английского шоколада. Его сборник стихотворений, посвященных войне, — «Колчан» — имел большой успех.² Это были лучшие стихи, отражавшие дух борьбы народов. Он разошелся с первою женою своею — поэтессой Анной Ахматовой и сделал предложение Ане. Его матушка — Анна Ивановна — прелестная старушка, рожденная Львова, посетила нас со своим сыном-поэтом. У нее был дом — деревянный, двухэтажный, в Царском Селе, недалеко от гимназии и парка.³ Кроме того, имение в Бежецком уезде Тверской губернии, старое львовское имение с усадьбой, полной фамильных воспоминаний, портретов, книг еще XVIII века.⁴ Отец поэта был врач.⁵

Поэт служил в полку Александрийских гусар.⁶ Имел Георгия за храбрость.^* Брат его, Дмитрий Степанович, тоже кавалерист, получил тяжкую контузию, от которой стал сходить с ума, совсем, наконец, заболел и умер.⁸ Так пришлось бедной матери потерять ужасно обоих сыновей. Но в 1918 году еще оба были живы, и успех, почетная известность венчали молодого поэта. Учился он в Царскосельской классической гимназии⁹ и в старшем классе пользовался, как поэт, вниманием директора, классика и даровитого стихотворца («Кипарисовый Ларец») — Иннокентия Федоровича Анненского,¹⁰ брата известного писателя, сотрудника «Русского богатства» Николая Федоровича Анненского. Первый сборник Гумилева «Путь конквистадоров» и затем напечатанный им в Париже сборник «Романтические цветы» обратили на поэта внимание любителей поэзии. Дальнейшие, все более зрелые, его абиссинская поэма «Мик» показывали, что мы имеем оригинального творца, большой талант. В Царском Селе, в доме матери, — конечно, уже обобществленном, была у него прекрасная библиотека, с редчайшими увражами парижских модернистов.¹¹ Потом он придумал сам себя ограбить. Подговорил артель мужиков. Они явились с мешками, вошли в его библиотеку, набили мешки книгами и исчезли… Сергей Маковский, сын известного живописца, издатель журнала «Аполлон», уехал за границу и просил передать его квартиру на Ивановской, — изящно обставленную, — Николаю Степановичу. Потом Гумилев переехал на квартиру известного Штюрмера, на Преображенской.¹² Оттуда в дом Елисеева у Полицейского моста, где и был арестован… Но можно ли было предугадать судьбу бедного поэта, который учил писать стихи пролетарских поэтов Пролеткульта, выпускал в изящных журналах сборники своих стихов, переводил — и между прочим 1700 стихов первой песни знаменитой «Орлеанской девственницы» Вольтера¹³ — в возникшем по инициативе Максима Горького издательстве Иностранной литературы, вообще жил полной жизнью с каждым днем более и более прославляющегося писателя, с тем блеском счастья на лице, который дает успех… От брака с моей дочерью Аней у него родилась дочь — моя внучка Леночка. От первого брака при нем жил прелестный мальчик Левушка… Бедные дети!.. Помню елку у поэта, где был, между прочим, известный писатель Корней Иванович Чуковский. Гумилев читал мне две песни поэмы, которая потом пропала. Это были две картины: Китай и Индия. Поэма была необыкновенно талантлива. Поэту удалось уловить дух и всю противоположность культуры Китая и Индии.¹⁴ Я заинтересовал его Китаем настолько, что он взял у меня несколько уроков китайских иероглифов. Для «Фарфорового павильона» я дал ему мои кальки оригинальных китайских рисунков, взятых мною от одного конфуцианского ксилографа Университетской библиотеки. Они и воспроизведены в издании «Фарфорового павильона».¹⁵ Мы много беседовали, и, между прочим, об «озерной школе», о Водсворте, Соути, Кольридже.¹⁶ Моя мысль, что голубое, тихое озеро Кесвика, окруженное мирной, прелестной обстановкой лугов, рощ, садов с чистенькими деревушками со старинными колокольнями, уходящими в небесную лазурь, вокруг которого жили поэты, было символом покоя поэтического духа — зеркала вселенной. Жизнь кипит, бушует, но зеркало должно быть само покойно, чтобы отражать бури жизни. Вот почему поэт должен искать уединения, не может участвовать в политическом водовороте страстей. Мысль моя отчасти выражена Николаем Степановичем в предисловии к его превосходному переводу «Поэмы о старом моряке» Кольриджа (Изд-во «Всемирная литература». Вып. 19. Петербург, MCMXIX):

^* В оригинале после этих слов — приписка карандашом: присужденный <sic!> ему солдатами.⁷

«Кольридж и его друзья полюбили мирную природу не столько ради ее самой, сколько из-за возможности постигать при помощи ее душу человека и тайну вселенной. Подлинное озеро, которого Кесвикское было только внешним выражением, они искали в глубине своего духа и, смотрясь в него, постигали связь между собой всего живого, близость миров невидимого и видимого, бесконечно радостную и действенную любовь» (стр. 8—9).

Я напомнил поэту стихи Пушкина:

И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще неясно постигал…¹⁷

(«Евгений Онегин»)

«Озеро» Кольриджа и «магический кристалл» Пушкина — это покой невозмутимого духа, необходимый в творческом процессе отражения жизни… То же в сущности сказал и Вл. С. Соловьев словами:

Все кружась исчезает вдали —
Неподвижно лишь Солнце Любви…¹⁸

На книжке перевода Кольриджа Николай Степанович написал: «Дорогому Николаю Александровичу Энгельгардту и эту книжку. Н. Гумилев».

И эту книжку… потому что он дарил мне и другие. Вот, например, великолепное золотообрезное, в мягком переплете Oxford edition: «The poetical works of William Wordsworth». 1916 г. На этом экземпляре Николай Степанович написал мне шесть стихов, содержание которых связано с нашими беседами о пошлости выходок Байрона против «озерной школы».¹⁹ Вот эти стихи:

Николаю Александровичу Энгельгардту

Чтобы загладить старую обиду,
Слепого Байрона змеиный яд,
Друид британский русскому друиду
Сегодня вверил свой заветный клад.
Да будет имя Уордсфорда штандартом,
Взнесенным Николаем Энгельгардтом.

Н. Гумилев

Написано по старой орфографии.

На оттиске драматической поэмы «Гондла»²⁰ надпись гласит: «Николаю Александровичу Энгельгардту с глубокой и почтительной любовью. Н. Гумилев».

Гондла умер… и Лера говорит:

Он — жених мой и нежный, и страстный…
Белый лебедь родимых озер…
Так уйдем мы от смерти, от жизни…
…К неземной, к лебединой отчизне
По свободному морю любви.²¹

Между страниц поэмы я нашел забытый поэтом листок с набросками стихотворения, кажется не конченного и не напечатанного. Воспроизвожу его здесь.

Желтое поле
Солнечный полдень
Старая липа
Маленький мальчик
Тихо читает
Хорошую книгу
Минуют годы
Маленький мальчик
Станет взрослым…
И позабудет
Июльский полдень
Желтое поле
Лишь умирая
Уже холодный
Вдруг припомнит
Былое счастье
Яркое солнце
Старую липу
Хорошую книгу…
А будет поздно.

Липа, старая липа родного поместья литературного рода Львовых… Старая ли царскосельская екатерининская липа вспоминается здесь поэту… Хорошо и грустно. И не одно предчувствие в его стихах безвременной кончины… И отвратительный образ: «Палач с лицом, как коровье вымя…».²²

Николай Степанович совершил отважное путешествие в Африку, в Абиссинию. В его «африканской поэме» «Мик» и в других стихах отразились впечатления этого путешествия, из которого, между прочим, он привез интересную коллекцию предметов, пожертвованную им Этнографическому музею.²³ Вот автограф на «африканской поэме»:

Николаю Александровичу
Энгельгардту
учителю долгожданному
с глубокой любовью
Н. Гумилев. 5 июля 1918.²⁴

Тогда начались наши уроки «царственной таблицы 214 ключевых знаков», дошедшие даже до четвертого урока… Как видно из надписи на сборнике «Костер»: «Многоуважаемому и дорогому Н. А. Э<нгельгардту> от преданного ему Н. Гумилева 12-го июля 1918 г. Урок четвертый».²⁵ И наконец, на переводе вавилонского эпоса «Гильгамеш» (Издание З. И. Гржебина. С.-Петербург — 1919): «Дорогому Н. А. Э<нгельгардту> любящий его Н. Г<умилев>. 10 мая 1919. Петербург».²⁶

…Александр Блок умирает от цинги, бросившейся на мозг… Есенин и Маяковский кончают жизнь, еще молодую совсем жизнь самоубийством… Ужасно! Несчастная страна! Несчастный народ!.. И яркое дарование Гумилева, только что достигавшее зрелости, принесено в жертву… Чему? Зачем была пролита и эта кровь? Ответа нет. Помню, я шел по Бассейной, остановился у забора, где выклеен был печатный лист, и взор мой прямо упал на фамилию Гумилева… А ниже: приговор исполнен… Мне показалось, что эти ужасные слова кто-то выкрикнул мне на ухо. Земля ушла из-под ног моих… Я не помнил, куда иду, где я. Я выл от горя и отчаяния.

«Однако… И перевернуло же вас!» — сказал, увидя меня через несколько дней, Гурович,²⁷ помощник директора института «Живого Слова».

Да, то были минуты, в которые жизнь утекает, как вода в прорванную плотину… И сколько таких ужасных минут в истории человечества! Проходят века. Расцветает мысль человеческая. Проповедуются великие идеи, высокие учения, но вновь и вновь эти минуты… эти проклятые минуты, когда прорезываются на лбу морщины, седеют волосы и горькая отрава этих минут мертвит и каменит сердце, подрывает веру в человека, в разум, в смысл жизни… Прости, милый поэт! Прости!..

Что он сделал? На заборе, в печатном листе, я прочел буквами, которые, казалось, наливались кровью его вины: «…Присутствовал при составлении прокламации… Ему предлагали суммы на пропаганду…». Присутствовал, но ведь не составлял! Предлагали, но он ведь не взял!

Вот слова Анатолия Федоровича Кони:

«За это по старым прецедентам можно было только взять подписку о неучастии в противоправительственных организациях и отпустить, учредив тайный надзор и… ожидать поступков…».

Но что бы ни было, читатель,
Увы, любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель
Сражен…²⁸

И даже не осталось могилы, на которую могла бы приходить плакать его старушка-мать! Мы служили панихиду в Казанском соборе. Собрались друзья и почитатели погибшего поэта. Молодая вдова, дочь моя, стояла под черным флером…

Эх, скучно жить на свете, товарищи!

После страшного процесса 1937 года, который разоблачил врагов народа и агентов германо-японской разведки Зиновьева, Троцкого и компании, становится ясным, что несчастный Николай Степанович Гумилев стал жертвой вредителей так же, как Горький — злодея, отравителя Ягоды.²⁹

Гумилев, наш русский Андрей Шенье, только, впрочем, по злосчастной судьбе — погибнуть в расцвете таланта, не довершив начатое прекрасное творчество, так как политического протеста со стороны Гумилева не было, — погиб не один. Казнено было в одном процессе 60 человек… Настанет время — и я думаю, оно близко, — когда дело этих 60-ти будет извлечено из архива и пересмотрено. Невинность молодого поэта станет несомненной:

«Не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней…».³⁰

Вспомните «Орион» Пушкина:

Нас было много на челне…
Я — поэт беспечный, пловцам я пел…

Налетела буря. Погиб и кормчий, и пловец, —

Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен волнами,
И гимны новые пою
И ризу влажную свою
Сушу на солнце под скалами…³¹

И все-таки Пушкин погиб… Мы поминали столетие его кончины в 1937 году, когда в самом деле исполнилось пророчество великого поэта:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет его всяк сущий в ней язык…

Так зачем же погиб Гумилев? Как погиб? Какая злая сила вмешалась в великое дело народной свободы? В том же 1937 году мы узнали <?>, откуда эта злая сила. Так оправдайте же юного поэта и очистите его память от лжи клеветников.

В момент ареста Гумилев уже лежал в кровати и читал Некрасова, которого очень любил… Уходя, он захватил с собой «Илиаду» Гомера в переводе Гнедича и читал бессмертную поэму в заточении. Говорили, что держал он себя с мужеством и достоинством и последние минуты встретил геройски.

Фрагмент из книги воспоминаний Н. А. Энгельгардта «Эпизоды моей жизни», состоящей из шести частей. Рассказ о Гумилеве — в гл. 3 части 5 2-го тома книги. Приводимые Энгельгардтом стихотворные тексты Гумилева ранее были опубликованы Р. Д. Тименчиком в статье «Неизвестные экспромты Николая Гумилева» (Даугава. 1987. № 6. С. 116).

6-ю часть воспоминаний (завершенных 15 сентября 1939 г.) заключает «Завет моему сыну, артисту Александру Николаевичу Энгельгардту»:

«Когда-нибудь, быть может, и даже наверное, эти воспоминания твоего старца-отца выйдут в свет. Я хочу, чтобы при них сохранилась эта страничка.

Мой милый сын! Ты носишь имя своего деда, знаменитого ученого и публициста, друга народа, гонимого много лет за идею, доктора химии, профессора, автора «Писем из деревни», книги, которою зачитывались поколения 70-х и 80-х годов прошлого столетия.

Дарование артиста драмы у тебя соединяется — это видно из твоих литературных опытов — с дарованием писателя. Следуй же неизменным традициям деда и отца, традициям нашей литературной семьи.

Правда и свобода да будет твоею стихиею. Люби великую родину и наш могучий язык с его дивной поэзией. Помни, что счастье народное — земля и воля. Земля должна принадлежать тому, кто ее пашет, как печать тому, кто пишет. И воля, золотая воля обоим.

Твой любящий отец» (ЦГАЛИ, ф. 572, оп. 1, ед.хр. 345, л. 244 об.).

¹ Гумилев вернулся в Петроград из-за границы в первой половине апреля 1918 г.

² Книга Гумилева «Колчан. Стихи» (М.; Пг.: Гиперборей. 1916) вышла в свет в середине декабря 1915 г.

³ Дом на Малой улице (№ 63) А. И. Гумилева приобрела летом 1911 г.

⁴ Усадьбу Слепнево А. И. Гумилева унаследовала (вместе с двумя сестрами) в 1908 г. после смерти брата контр-адмирала Л. И. Львова. См.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева // Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 16.

⁵ Степан Яковлевич Гумилев (1836—1910) находился на должности военного врача в Кронштадте с 1861 по 1887 г.

⁶ Гумилев был произведен в прапорщики и переведен в 5-й гусарский Александрийский полк приказом от 28 марта 1916 г., зачислен в списки полка 10 апреля 1916 г.

⁷ Гумилев был удостоен двух боевых наград — Георгиевского креста 4 ст. (13 января 1915 г.) и Георгиевского креста 3 ст. (25 декабря 1915 г.).

⁸ Д. С. Гумилев (1884—1922) окончил военное училище, был офицером; выйдя в отставку, служил земским чиновником в Тверской губернии. См.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева. С. 16; послужной список (наст. сб., с. 305).

⁹ По окончании 7-го класса 1-й Тифлисской гимназии Гумилев перешел летом 1903 г. в Николаевскую Царскосельскую гимназию, которую закончил в мае 1906 г.

¹⁰ Первое документальное свидетельство личного знакомства Гумилева и И. Ф. Анненского — письмо Гумилева к В. И. Анненскому-Кривичу от 2 октября 1906 г. (Известия АН СССР. Серия литературы и языка, 1987. Т. 64, № 1. С. 52—54; публикация Р. Д. Тименчика). Гумилев участвовал вместе с Анненским в сборнике «Северная речь» (СПб., 1906); Анненский рецензировал его книгу стихов «Романтические цветы» (Речь. 1908. № 308. 15 декабря; подпись: И. А. См.: Иннокентий Анненский и Гумилев. «Неизвестная» статья Анненского / Публикация и комментарий Г. П. Струве // Новый журнал. Нью-Йорк, 1965. Кн. 78. С. 279—287; см. также благодарственное письмо Гумилева Анненскому в этой связи — ЦГАЛИ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 316), он же написал стихотворный экспромт («Меж нами сумрак жизни длинной…»), обращенный к Гумилеву (Анненский И. Стихотворения и трагедии. (Б-ка поэта. Большая сер.). Л., 1959. С. 221). Принимая в 1912 г. предложение Маковского заведовать литературным отделом «Аполлона», Гумилев писал ему: «Да поможет мне в этом одинаково дорогое для нас с Вами воспоминанье о Иннокентии Федоровиче!» (ГРМ, ф. 97, ед.хр. 72).

¹¹ В библиотеку Гумилева, между прочим, попала часть книг, ранее принадлежавших И. Ф. Анненскому. Описывая рабочий кабинет Гумилева в Царском Селе, А. А. Кондратьев отмечал, что он «был заставлен лишь книгами, среди которых было много французских журналов, принадлежавших ранее И. Фед. Анненскому» (Кондратьев А. Андре Шенье русской революции // Слово (Рига). 1926. № 238. 15 августа).

¹² См. примеч. 35 к вступительной статье. Квартира, в которой поселился Гумилев, принадлежала ранее Сергею Владимировичу Штюрмеру — члену Совета министров, брату Бориса Владимировича Штюрмера (члена Гос. Совета, с января по ноябрь 1916 г. — председателя Совета министров).

¹³ Поэму Вольтера «Орлеанская девственница» (1762) Гумилев переводил совместно с Г. В. Адамовичем и Г. В. Ивановым для издательства «Всемирная литература». Перевод впервые был опубликован в двух томах в 1924 г.; общее редактирование перевода осуществил М. Л. Лозинский.

¹⁴ Имеется в виду поэма «Два сна» (1917), фрагмент из которой дошел до нас в списке, хранившемся у издателя С. А. Абрамова. См.: Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. С. 466—470.

¹⁵ Сборник Гумилева «Фарфоровый павильон. Китайские стихи» (СПб.: Гиперборей, 1918) вышел в свет в середине июля 1918 г. Л. А. Волынская свидетельствует, что Н. А. Энгельгардт показывал ей китайские книги, откуда, по его словам, Гумилев брал иллюстрации к «Фарфоровому павильону». Она же помнит, что у Энгельгардтов хранились отдельные вещи, имевшие отношение к Гумилеву: китайский сервиз, который привез отец поэта из плавания (в конце концов от него осталась одна чашка), «телячья шапка» Гумилева, изъеденная молью.

¹⁶ В период сотрудничества Гумилева в издательстве «Всемирная литература» (1918—1921) английские поэты «озерной школы» Вильям Вордсворт (1770—1850), Роберт Саути (1774—1843) и Сэмюел Тейлор Кольридж (1772—1834) составляли один из основных предметов его занятий как переводчика и критика: им был выполнен и выпущен в свет отдельным изданием стихотворный перевод «Поэмы о старом моряке» Кольриджа (Пг., 1919), написано предисловие к сборнику «Баллад» Саути (Пг., 1922).

¹⁷ Неточная цитата («Евгений Онегин», гл. 8, строфа L).

¹⁸ Неточно цитируются заключительные строки стихотворения Вл. Соловьева «Бедный друг, истомил тебя путь…» (1887).

¹⁹ Ныне книга хранится в РГБ (см.: Гумилев Н. Соч.: В 3 т. М., 1991. Т. 1. С. 469, 577).

²⁰ Оттиск первой публикации драматической поэмы «Гондла» в журнале «Русская мысль» (1917. № 1. Отд. I. С. 67—97).

²¹ Цитаты из заключающего «Гондлу» монолога Леры (Там же. С. 97).

²² Образ из стихотворения «Заблудившийся трамвай»: «В красной рубашке, с лицом, как вымя, // Голову срезал палач и мне».

²³ Первое посещение Гумилевым Африки (Александрия — Каир) относится к началу октября 1908 г., второе — к декабрю 1909—январю 1910 г. (Порт-Саид—Каир—Джибути); третье африканское путешествие, в ходе которого Гумилев достиг Аддис-Абебы, продолжалось с середины октября 1910 г. до марта 1911 г. Четвертую африканскую экспедицию (в Абиссинию) Гумилев совершил в апреле—сентябре 1913 г. по заданию Музея антропологии и этнографии Академии наук с научными целями; собранные во время путешествия материалы (предметы быта и фотографии) передал в Музей в конце сентября 1913 г.

²⁴ Имеется в виду издание: Гумилев Н. Мик. Африканская поэма. СПб.: Гиперборей. 1918. Книга вышла в свет в конце июня 1918 г. В автографе неточно воспроизводится китайский иероглиф, обозначающий: человек (муж), владеющий тайным словом.

²⁵ Сборник Гумилева «Костер. Стихи» (СПб.: Гиперборей. 1918) вышел в свет 11 июля 1918 г.

²⁶ Имеется в виду издание: Гильгамеш. Вавилонский эпос / Перевод Н. Гумилева. Введение В. Шилейко. СПб.: изд. З. И. Гржебина, 1919.

²⁷ Яков Самуилович Гурович.

²⁸ Неточная цитата из «Евгения Онегина» (гл. 6, строфа XL).

²⁹ Энгельгардт привлекает здесь официальные версии обвинения «врагам народа» — ранее крупнейшим государственным деятелям-большевикам (в частности, бывший руководитель ОГПУ—НКВД Г. Г. Ягода был признан виновным в организации убийства М. Горького «путем вредительских методов лечения»; см.: Судебный отчет по делу антисоветского «право-троцкистского блока», рассмотренному Военной коллегией Верховного суда СССР 2—13 марта 1938 г. М., 1938, с. 254—256, 381—382), видимо, не без определенного умысла: в надежде подсказать властям путь «реабилитации» Гумилева как одной из жертв «вредительской» деятельности в ВЧК, осуществлявшейся «троцкистами» или представителями какого-либо иного «блока».

³⁰ Цитата из стихотворения А. И. Полежаева «Вечерняя заря» («Я встречаю зарю…», 1826). См.: Полежаев А. И. Стихотворения и поэмы. (Б-ка поэта. Большая сер.). Л., 1987. С. 67.

³¹ Неточные цитаты из стихотворения «Арион» (1827).

5
СТИХОТВОРНЫЕ АВТОГРАФЫ Н. С. ГУМИЛЕВА ИЗ АРХИВА
Н. А. ЭНГЕЛЬГАРДТА

В Собрании В. А. Десницкого (ИРЛИ, ф. 411, ед.хр. 38) хранится подборка автографов Гумилева с пояснительной запиской Н. А. Энгельгардта: «Рукописи покойного поэта Николая Степановича Гумилева, мне им лично подаренные 5-го октября 1919 года (на 18-ти листах). Ник.А. Энгельгардт». Автографы сгруппированы Энгельгардтом по трем разделам и перечислены в следующем порядке (л. 1):

«А. Черновые стихотворения:

1. В тихой комнате моей Сивилла.
2. В дни когда все в мире было ново.
3. У летящего пилота.
4. В оный день когда над миром новым.
5. Если плохо мужикам.

Б. Наброски драматических сцен:

1. Сцена первая. Эха и Элу.
2. Охота на носорога.
3. Сцена первая. Эха и Элу. Начало.
4. Действие второе. Начало.

В. Мои переводы из Уодсворта с поправками Н. С. Гумилева».

Стихотворные тексты, обозначенные в списке Энгельгардта цифрами 1, 2 и 4, представляют собой предварительные черновые редакции стихотворения «Слово» («В оный день, когда над миром новым…»);¹ цифрой 5 обозначена беловая редакция стихотворения «Если плохо мужикам…» (1919);² цифрой 3 — малоразборчивый черновик того же стихотворения.³ Кроме того, сохранился (л. 7) не отмеченный в списке Энгельгардта черновик отдельных строф первоначальной редакции стихотворения «Средневековье» («Прошел патруль, стуча мечами…»).⁴

¹ Впервые — в сб. «Дракон. Альманах стихов» (Пг., 1921). Вошло в книгу Гумилева «Огненный столп» (Пб., 1921. С. 16—17).

² Опубликовано В. К. Лукницкой с указанием источника текста: «Списано с альбома стихотворений Н. Гумилева 1919 года, принадлежавшего А. Н. Гумилевой» (Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 471, 484). В опубликованном тексте имеются варианты по отношению к автографу.

³ Приводим первые две строфы этого текста, не вошедшие в окончательную редакцию стихотворения (л. 4):

У летящего пилота
Разве сердце не в пыли
Ведь с высот его полета
Виден живой лик земли

Вон как брови хмуры горы
Вон взъерошены <?> леса
Вон свинцовые озера
Как печальные глаза

⁴ Опубликовано в июле 1915 г. в журнале «Вершины» (№ 29—30). См.: Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. Л., 1988. С. 230—231, 502.

Под рубрикой «Наброски драматических сцен» объединены рукописные фрагменты пьесы Гумилева «Охота на носорога» (1919—1920).⁵

⁵ «Охота на носорога» впервые опубликована М. Д. Эльзоном по тексту, сохранившемуся в ГПБ в собрании А. А. Дернова; см.: Русская литература. 1987. № 2. С. 159—163.

В разделе «В» сосредоточены машинописные тексты стихотворных переводов Н. А. Энгельгардта из Вильяма Вордсворта с рукописной правкой Гумилева.

Ниже публикуются:

1—3 — черновые редакции стихотворения «Слово» (л. 2—3, 5);⁶

⁶ По этому же источнику напечатано Н. А. Богомоловым в кн.: Гумилев Н. Соч.: В 3 т. Т. 1. С. 466.

4 — стихотворение «Если плохо мужикам…» по беловому автографу (л. 6);

5—6 — два стихотворения Вордсворта в переводе Гумилева (автографы), сделанном взамен переводов Энгельгардта с частичным использованием их текста (л. 20—22).

1

В тихой комнате моей сивилла
Села у открытого окна
Плыли облака и говорила
О великом таинстве она

Братья, братья, слово осиянно
Что ему юдоль земных тревог
И в Евангелии от Иоанна
Сказано что Слово — это Бог.

Да мы жалки, да мы плачем много
Но живем под голубым окном
Оттого то и хотим мы Бога
Видеть нашим хлебом и вином

Верь мне если б не был Бог повсюду
В каждой кровью <?> жалящей <?> волне
Ежедневно б мы дивились чуду
Видя трап в слепящей вышине.

Есть у вас числа
Ваш домаш<ний> ваш рабочий скот
Все пока бессмыслия и смыслы
Рабски вам закон передает.

Вспомни<шь> ли науки иль искусства <?>
Зоркое добро, слепое зло
Мысли ощущения <?> иль чувства
Проясни, и назови число.

И оковы сбросившее слово
Крыльями заплещет <?> над тобой
Точно лебедь с тучею громовой
Прилетающий к тебе весной.

От запевов <?> нового Орфея
Горы будут в трепете рыдать
Ты из бездн <1 нрзб> змея
Для забавы выманишь опять.

2

В дни когда все в мире было ново
Ярко не по-нашему, когда
Солнце останавливало слово
Рушило как громом города.^а

^а Далее зачеркнуто:

В первый раз рожден<ные> словами
Торжествующими над судьбой
Люди говорили с облаками
Или облака между собой.

И орел не взмахивал крылами
Звезды жались в ужасе к луне
Если словно розовое пламя
Солнце пролетало в вышине.

Ангелом оно спускалось к людям
Целовало и учило их
Пропадать учило в братских грудях
Туч и водопадов снеговых.

А для низкой жизни были числа
Как рабочий подневольный скот
Потому что все оттенки смысла
Набожно число передает.

Ведавший искусство иль науку
Горнее добро, слепое зло
Не решаясь обратить<ся> к звуку
На песке вычерчивал число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог
И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что слово это Бог.^а

Прежний ад нам показался раем
Дьяволу мы в слуги нанялись
Оттого что мы не отличаем^б
Зла от блага^в и от бездны высь.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества <?>
И как пчелы в улье опустелом
Дурно пахнут мертвые слова.^г

^а Далее зачеркнуто:

И за то не стало чуда в мире
[Как король?]
Наш безумный святотатный <?> мир
На когда-то цар<ственной?> порфире <?>
Насчитал <??> зиянья сотен дыр

^б Было:

Прежний рай нам показался б раем
Дьяволу б мы в службу нанялись
Оттого что мы теперь не знаем

^в Было начато: Блага от

^г Строфа соединена знаком «V» со строфой «Но забыли мы ~ слово это Бог»; вероятно, промежуточная строфа («Прежний ад ~ от бездны высь») предполагалась к изъятию или композиционному перенесению.

3

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, когда
Солнце останавливали словом
Обращали в пепел города.

И орел не взмахивал крылами
Звезды жались в ужасе к луне
Если точно розовое пламя
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа
Как домашний и рабочий скот^а
Потому что все оттенки смысла
Набожно число передает.

Патриарх изведавший науки
И глядевший <?> как <?> дитя светло <?>
Не решаясь обратиться к звуку
Тростью на песке чертил число.^б

Но забыли мы что осиянно
Только слово средь земных тревог
И в Евангелии от Иоанна
Сказано что слово это Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества
И как пчелы в улье опустелом
Дурно пахнут мертвые слова

А ведь прежде <?> мы грустили много
И мечтали <?> много об ином
И в недобрый час <?> решили Бога
Сделать нашим хлебом и вином.

^а Было:

Как домашний и рабочий скот,

^б Было:

Ведавший искусство иль науку,
Зоркое добро, слепое зло,
Не решаясь обратиться к звуку
На песке вычерчивал число.

Далее зачеркнуто:

И мужчина шепотом назвавший
Тайный ключ <?> <2 нрзб>
Замечал нежданно просиявшей
[Пурпуром и медом вышину]
Золотом и розой <?> вышину

4

Если плохо мужикам,
Хорошо зато медведям,
Хорошо и их соседям
И кабанам и волкам.^а

Забираются в овчарни,
Топчут тощие овсы,
Ведь давно подохли псы,
На войну угнали парней.^б

И в воде озер, морей
Даже рыба издерзела,
Рыло высунула смело,
Ловит мух и комарей.

Будет! Всадники — конь о конь!
Пешие — плечо с плечом!
Посмотрите: в Волге окунь
А в Оке зубастый сом,

Скучно с жиру им чудесить,
Сети ждут они давно,
Бросьте в борозду зерно,
Принесет оно сам десять.

Потрудись, честной народ,
У тебя ли силы мало?
И наешься до отвала
Не смотря соседу в рот.

^а Было: И волкам и кабанам.

^б Было: На войну забрали парней.

5

Я радугой среди ветвей⁷
Взволнован поутру;
Так было в детстве золотом,
Так — ныне в возрасте мужском,
Так будет в старости моей,
Или когда умру!
Дитя стал взрослого отцом;
Цепь неразрывна дней земных,
Природы благочестье в них.

⁷ Перевод стихотворения Вильяма Вордсворта «My heart leaps up when I behold…» (1803). Ср. зачеркнутый Гумилевым перевод Энгельгардта:

Трепещет сердце у меня —
  Вон радуга видна!
В начале жизни так с небес
Мне говорил живой навес.
Таков и сердцем ныне я.
Бессмертья весть она!
Ребенок — взрослому отец.
И встретить свой хочу конец
  Я в мире бытия.

6

Характеристика трехлетнего ребенка.⁸

Она нежна, послушна, хоть дика.
Невинность преимущество имеет
Ее веселые украсить глазки.
Хитры проделки; шалостью прелестной^а
Она как будто ищет вызвать легкий
Упрек, или зовет возиться с нею.
И как дрова пылают в очаге,
Ненадзираемом и одиноком,
Не хуже, чем когда вокруг сберутся
И стар и млад и радуются им;
Так и Созданье милое собою
Вполне довольно; ей уединенье
Веселый друг, что наполняет воздух
Невольным и таким веселым пеньем.
Легки прыжки, как у козы, вскочившей
Из папортника, где она спала;
Порывисты, нежданны, как дыханье
Бегущего цветочным лугом ветра
Или того, что гонит шаловливо
Яркоокрашенные отраженья
По благостной поверхности озер.

1811

⁸ Перевод стихотворения Вильяма Вордсворта «Characteristics of a Child Three Years old». Ср. перевод Энгельгардта (частично исправлен, частично зачеркнут Гумилевым):

Характеристика трехлетнего ребенка

Она нежна, послушна, хоть дика.
Невинность преимуществует в ней.
С достоинством поднята арка брови.
Смеются глазки хитростью лукавой
И миловидны ямочки; притворно
На спутников в игре и наказаньи
Рассердится; заблещет искра в сердце.
Не менее нежданно; соберутся
Вокруг нее и молодой, и старый:
Пленительна, что только ни затеет.
Блаженное творение в себе
И вседовольна; ей уединенье
Веселый друг, и наполняет воздух
Всей радостью безвольных светлых снов.
В сияньи золотистом быстрой козкой
Из папортника прыгнет, притаится.
То вся она — нечаянность, внезапность —
В порыве ветра луговой цветок;
То в тихом лоне озера глубоком
Яркоокрашенный рисует образ
В поверхности его отражена.

1811

^а Было: Как хитрые пленительны проделки

Приложение

ПИСЬМО А. Н. ЭНГЕЛЬГАРДТ К Ю. А. БАХРУШИНУ

(Публикация М. Д. Эльзона)

Публикуемое письмо А. Н. Энгельгардт к видному историку балета и педагогу Юрию Алексеевичу Бахрушину (1896—1973), сыну знаменитого собирателя,¹ проливает некоторый свет на судьбу той части архива Гумилева, которая находилась в распоряжении его второй жены и ее отца, Н. А. Энгельгардта. Оно же наглядно показывает, что А. Н. Энгельгардт, находившаяся в 30-е гг. в нелегком материальном положении, была отнюдь не безразлична к судьбе рукописей поэта. Почему эти бумаги не попали в Государственный Театральный музей (о котором идет речь), а оказались в собрании В. А. Десницкого, почему находившийся в распоряжении А. Н. Энгельгардт альбом 1919 г. попал в ЦГАЛИ, — этого мы, вероятно, уже не узнаем.

¹ Рукописный отдел Центрального гос. Театрального музея им. А. А. Бахрушина, ф. 1, оп. 2, № 128. Описано, исходя из подписи, как письмо А. Н. Гумилевой.

15 февраля 1934 г.

Милый Юрий Алексеевич, 11-го марта я получила деньги. Благодарю Вас за Ваши хлопоты. Я еще не говорила с Л., но сделаю это на днях. Вы напрасно меня уговариваете отдать в Музей архив мужа. Я очень охотно это делаю, т<ак> к<ак> знаю, что там он будет в безопасности! Напишите, когда Вы приедете в Ленинград. Я боюсь, что Вы не застанете меня, если прибудете так в мае, в конце апреля. Я собираюсь уехать в Сталинград или еще куда… Договор не подписывала — меня вызовут.

В общем Театр. Биржа наметила меня в отъезд, и мне предлагают ехать в Сталинград в театр в качестве драм. актрисы. Я поеду — здесь мне скучно, я одинока, очень сердита на свою всю родню вместе с дочкой и решила уехать. Тогда мой отец Вам отдаст архив Гумилева, и Вы с ним сговоритесь относительно денег. Вообще, когда я уеду, я тотчас же Вам напишу и скажу все относительно архива. Может быть, мы и увидимся с Вами перед отъездом. Я твердо решила уехать надолго, м<ожет> б<ыть> навсегда. Привет.

А. Гумилева