В Российском государственном историческом архиве удалось найти несколько дел по дому, который купила Анна Гумилёва. Мы можем увидеть, как он изначально выглядел.
В начале XIX века на данном участке в 1-й части 2-го квартала по Малой улице находились два деревянных одноэтажных дома. В 1823 году эти дома за ветхость были снесены, вместо них за счёт казны был построен один деревянный дом. В 1830-х гг. был составлен план проекта дома архитектором Гильдебрантом.
До 1845 года участок принадлежал придворному истопнику Козьме Алексеевичу Молчину и его братьям Дмитрию (отставному придворному слесарю), Александру (отставному полотёру) и сестре Анне, в замужестве Клохиной. В апреле 1845 года Александра не стало, Дмитрий отказался от своей доли, и участок перешёл Козьме. 6 сентября 1845 года городовому архитектору Никитину было выдано «предписание составить план означенного места с находящимися на оном деревянными строениями» генералом от артиллерии Я. Захаржевским. Участок составил 13 на 19 сажень, всего 255 квадратных сажень с одной восьмой, где расположены дом, флигель, земляной ледник и сад. Сад занимает половину участка. На 1858 год участком владели наследники Кузьмы Молчина. В 1870 году новым владельцем — кронштадтским мещанином Василием Гавриловичем Сутягиным — уже была сделана надстройка, мезонин данного дома. Предварительно был составлен проект архитектором Гирстом Аут(ш)ковым.
Летом 1911 года Анна Ивановна Гумилёва купила этот участок с домом и флигелем в Царском Селе.
В конце июня 1910 года Гумилёвы вернулись в Царское Село, где жили сначала на Бульварной, а затем в первом этаже дома, который занимала мать Николая Степановича, на улице Малой, 63. Отец Гумилёва скончался вскоре после их свадьбы.1
«Гумилёв с поэтом Сергеем Городецким решили создать объединение молодых поэтов, дав ему название „Цех поэтов“. За этим стояло расхождение во взглядах между Гумилёвым и поэтом-символистом Вячеславом Ивановым. Хотя символисты сами признавали, что к 1910 году символизм достиг некоторой кризисной точки, они оставались всесильны в поэтических кругах, и Вячеслав Иванов был в то время некоронованным королём литературного Петербурга. Ещё раньше Иванова больно задела критика, которой подверг Гумилёв его последнюю работу, и сам он резко отозвался о прочитанной ему Гумилёвым поэме „Блудный сын“. Открытое выступление против символизма требовало известного мужества от Гумилёва, тогда ещё молодого и малоизвестного поэта, так как сделало его мишенью для насмешек.
В „Цех поэтов“ вошли 15 молодых поэтов: Гумилёв, Городецкий, Ахматова, Мандельштам, Нарбут, Зенкевич, Н. Бруни, Г. Иванов, Адамович, В. Гиппиус, Моравская, Д. Кузьмин-Караваев и его жена Елизавета, Чернявский и Лозинский. Они собирались два-три раза в месяц то у Городецкого на Фонтанке (там состоялось первое собрание), то у Кузьминых-Караваевых на Манежной площади, то у Гумилёвых в Царском, то у Лозинского на Васильевском острове или у Бруни в Академии художеств. Лозинский составил список адресов членов „Цеха“, и Ахматова, как секретарь, должна была рассылать извещения о собраниях с изображением лиры — эмблемы „Цеха“ — на каждом из них. На первом собрании, у Городецкого, присутствовали Александр Блок, Владимир Пяст и двое французских учёных. На этих вечерах поэты выступали по очереди, а Гумилёв или Городецкий исполняли обязанности председателя. Поэты читали свои стихи, обсуждали их, а затем ужинали. После ужина наступало время шуточных опусов».2
«Акмеизм был решён у нас в Царском Селе (Малая, 63)».3
В 1912 году первого числа февраля, марта, апреля, октября, ноября проходили заседания «Цеха поэтов» в Царском Селе у Гумилёвых.4 В следующем году эти заседания продолжились: 25 января, 15 марта и 19 апреля.5
«Дом Анны Ивановны Гумилёвой стоял тоже на Малой (63). Но мне не хочется его вспоминать, как Шухардинский дом, и я никогда не вижу его во сне, хотя жила в нём с 1911 до 1916 года, и никогда не перестану благословлять судьбу за то, что не оказалась в нём во время Революции».6
«Наконец ещё издали АА показала: „А вот мы и дошли... Видите — зелёный домик с той стороны? Это дом Гумилёвых...“ Я увидел 2-этажный, в 3 окна наверху и в 5 окон внизу, хорошенький деревянный домик с небольшим палисадником, из которого поднималось высоко одно только большое, теперь ещё голое дерево; несколько других, маленьких и чахлых деревьев не смели протянуть свои ветви к окнам второго этажа. Дом, казалось, ничем не отличался от тех, мимо которых мы только что проходили, и от тысяч других, создающих такой привычный, обыкновенный для нас жанр всем маленьким городкам и местечкам Севера, городкам, войдя в которые, можно безошибочно сказать, что в 30-ти или 50-ти верстах отсюда находится большой город.
Вошли во двор — мимо окон кухни и ванной, обошли дом с другой стороны. Крошечный садик — в него выходит большое окно столовой, а за ним окно комнаты Николая Степановича... Минуту, может быть две, стояли молча, потом АА повернулась, пошла... „Этот заборчик тоже разрушен... Тогда всё было чисто, убрано, выкрашено. Теперь все так привыкли видеть вот такое разрушение (запустение?), что даже не замечают его...“
АА рассказала: 1-е окно (со стороны противоположной комнатки) было окно её комнаты. Следующее окно — библиотеки. 3-е, среднее — окно гостиной. Во втором этаже жил Лёва.
Подошли к калитке. АА показала мне на жестяную доску с этой стороны дома. На доске масляными красками: „Дом А. И. Гумилёвой“...
Эта доска с надписью так и осталась отдельной — легла с другой стороны мозга, не с той, с которой улеглись все впечатления от сегодняшней поездки... Не знаю почему, но вспоминая эту поездку, я могу сопоставить, взять рядом, назвать вместе 2 любых предмета — книжку Мандельштама и Царскосельский вокзал, синий ободок тарелки, на которой я обедал, и арку Гостиного двора, — но эта доска существует в моей памяти отдельно, она ни с чем не может ужиться, она — отшельница».7
П. Н. Лукницкий в мае 1925 записал со слов А. А. Ахматовой и описание внутреннего убранства дома: «У Коли жёлтая комната. Столик. За этим столиком очень много стихов написано. Кушетка, тоже жёлтая, обитая. Часто спал в библиотеке на тахте, а я на кушетке у себя. Стол мой, четыре кожаных кресла были у меня в комнате. Всё из Слепнёво привезла, красного дерева. Кресло — карельской берёзы.
Кабинет — большая комната, совсем заброшенная и нелюдимая. Это называлось „Абиссинская комната“. Вся завешена абиссинскими картинами была. Шкуры везде были развешаны.
Комната Анны Андреевны ярко-синяя, шёлковая обивка, сукно на полу, какой-то зверь у кушетки лежал (выдра?).
Всё это было до осени 15-го года. А с весны 16-го всё было иначе. Комнаты Анны Андреевны и Николая Степановича сданы родственникам (Мишторф). Анна Андреевна переехала в кабинет, а Николай Степанович жил наверху в маленькой комнате».
«Всё очень плохо было, только моя комната была сделана со вкусом. Белые обои были...»
В том доме было очень страшно жить,
И ни камина свет патриархальный,
Ни колыбелька моего ребёнка,
Ни то, что оба молоды мы были
И замыслов исполнены,
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . и удача
От нашего порога ни на шаг
За все семь лет не смела отойти, —
Не уменьшали это чувство страха.
И я над ним смеяться научилась
И оставляла капельку вина
И крошки хлеба для того, кто ночью
Собакою царапался у двери
Иль в низкое заглядывал окошко,
В то время как мы, замолчав, старались
Не видеть, что творится в зазеркалье,
Под чьими тяжелёнными шагами
Стонали тёмной лестницы ступеньки,
Как о пощаде жалостно моля.
И говорил ты, странно улыбаясь:
«Кого они по лестнице несут?»
Теперь ты там, где знают всё, — скажи:
Что в этом доме жило кроме нас?8
1921 («2 августа» 1940. Царское Село)
Л. К. Чуковская, вероятно, со слов А. А. Ахматовой, говорила, что это поэтическое произведение написано в 1921 г. и посвящено памяти Н. С. Гумилёва.
Мать Н. С. Гумилёва «...купила прелестный двухэтажный дом и тут же небольшой, тоже двухэтажный флигель с садом и хорошеньким двориком. А<нна> И<вановна> с падчерицей и внуками занимала верхний этаж, поэт с женой и я с мужем — внизу. Тут же внизу находилась столовая, гостиная и библиотека. После своего второго путешествия в Африку Коля внёс в дом много экзотики, которая ему всегда нравилась. Свои комнаты он отделывал по своему вкусу и очень оригинально.
Вспоминается мне наша чудная библиотека, между гостиной и Колиной комнатой. В библиотеке вдоль стен были устроены полки, снизу доверху наполненные книгами...»9
«Поздней осенью, когда в Царском Селе беременной А. Ахматовой было трудно ходить по лестнице, именно Коля-маленький носил её на руках вверх и вниз по лестнице, т. к. в Царском Селе Н. Гумилёв и А. Ахматова жили во втором этаже, а обедала вся семья внизу в большой столовой».10
«В 1915 г. весной, после нашей поездки в Швейцарию, мы поселились в Царском Селе, на Малой улице. На этой же улице, недалеко от нас, жила и А. Ахматова с мужем, кажется, она тогда уже разошлась. Жила она в доме своей свекрови со своим маленьким сыном трёх лет. Она приходила к нам с этим мальчиком — Лёвой. Приходила и одна и читала свои стихи».11
Протёртый коврик под иконой,
В прохладной комнате темно,
И густо плющ тёмно-зелёный
Завил широкое окно.
От роз струится запах сладкий,
Трещит лампадка, чуть горя.
Пёстро расписаны укладки
Рукой любовной кустаря.
И у окна белеют пяльцы...
Твой профиль тонок и жесток.
Ты зацелованные пальцы
Брезгливо прячешь под платок.
А сердцу стало страшно биться,
Такая в нём теперь тоска...
И в косах спутанных таится
Чуть слышный запах табака.12
14 ноября 1912
«Анна Ахматова рассказывала об архиве своём и Николая Степановича в Царском Селе, в сундуке. Бывало, всегда так: уезжая на лето, АА производила чистку всех ящиков письменного стола. Все бумаги ненужные складывала в этот сундук (бумаги свои и Николая Степановича). Там накопилось очень много. В декабре 1917 года АА с Анной Ивановной ездила в Царское Село и взяла из этого сундука много писем, материалов — и своих, и Николая Степановича. Привезла их в Петербург. А потом, в 1918 году, Николай Степанович попросил у неё свои письма и бумаги, и она ему дала. Он взял их себе, и где они теперь — неизвестно. Пропали, вероятно. А в 1921 году, уже когда Николай Степанович был арестован, АА опять поехала в Царское Село, чтобы найти в архиве какую-то нужную ей бумажку. В доме уже было учреждение (Рабкрин).13 АА вошла и сказала, что она жила в этом доме и хочет взять несколько своих писем. Ей ответили — „Пожалуйста“ (её кто-то из служащих-царскосёлов узнал). Она прошла наверх. Сундука уже не было, а бумаги валялись на полу — несколько писем Блока и т. д. АА, не имея возможности взять всё, взяла только самое необходимое...»14
В. А. Мануйлов: «В следующую встречу, 16 сентября 1927 года, мы говорили с Анной Андреевной опять о Пушкине. В этот вечер Анна Андреевна впервые заговорила со мной о Николае Степановиче Гумилёве, о его поэзии, но ещё не касалась их личных отношений. В разговоре незаметно пролетели три часа.
В третий раз я пришёл к Ахматовой 26 сентября. Говорили о Павлике Лукницком, о творчестве, о только что прочитанных мною книгах её стихов „Anno Domini“ и „Белая стая“. Анна Андреевна участливо расспрашивала меня о моих делах. Я рассказывал, что пока всё по-прежнему очень неопределённо: нет ни постоянной работы, ни жилья, ночую то у сестры, то у друзей. Ахматова посоветовала мне съездить в Детское Село, где живут просторнее, и найти недорогую комнату проще.
Я решил последовать совету Анны Андреевны и попросил Всеволода Рождественского, который хорошо знал Детское Село, поехать со мной.
Было начало октября. Всеволод Александрович показывал мне город, Лицей, парки, рассказывал о своём детстве и, наконец, привёл к зданию бывшей мужской гимназии на углу Набережной и Малой улиц. Здесь прошли его детские годы, в этой гимназии, директором которой был Иннокентий Фёдорович Анненский, он начинал учиться. Мы свернули за угол и перешли Малую улицу. Моё внимание привлёк небольшой деревянный дом под номером 63. Слева от входной двери, наверху, оказалась дощечка с надписью: „Дом А. И. Гумилёвой“. Это был дом матери поэта Н. С. Гумилёва, которая давно здесь не жила. Я подумал, что, может быть, тут найдётся свободная комната, и робко дёрнул ручку звонка. Зазвучал колокольчик. Дверь открыла старушка среднего роста: „Пожалуйста, войдите“, — доверчиво произнесла она. Я не решился сослаться на Анну Андреевну, но спросил, нет ли в этом доме свободной комнаты. Старушка пригласила нас из передней в маленькую гостиную, предложила сесть.
Я рассказал о себе. Оказалось, что свободная комната есть наверху, в мезонине. По внутренней деревянной лестнице мы поднялись. В светлой просторной комнате стояли письменный стол, около него кресло, небольшой книжный шкаф, несколько стульев и диван. Комната мне понравилась. Сама судьба привела меня сюда.
Внизу, в гостиной нас встретила другая старушка. Цена за комнату оказалась скромной. Мы договорились. Ночевал я снова у Рождественского в Павловске, где жила его мать Анна Александровна, которая очень ласково ко мне относилась. Как и в предыдущие вечера, уснули мы поздно.
Я перевёз в Детское Село моё нехитрое имущество: чемодан и купленный уже в Ленинграде портфель.
10 октября я пришёл с этой новостью к Анне Андреевне. Она хорошо помнила этот дом, где жила с мужем в 1911–1916-х годах. Новых хозяев Ахматова не знала.
Вскоре Анна Андреевна навестила меня в Детском Селе, но в доме, где всё изменилось и только стены напоминали о прежних хозяевах, ей не захотелось долго оставаться, и мы отправились на прогулку в Екатерининский парк. По пути Анна Андреевна отмечала, как изменился город, и рассказывала, каким он был в годы её детства и молодости.
В мансарде, где я поселился, был рабочий кабинет Гумилёва, стояли шкафы с обширной библиотекой: русские и французские поэты, книги об Африке, географические карты и альбомы, японские и китайские гравюры, комплект журнала „Аполлон“, в котором сотрудничал Николай Степанович. Теперь почти пустая комната, да и весь дом произвели на Анну Андреевну грустное впечатление».15
Однажды А. А. Ахматова с грустью сказала П. Н. Лукницкому: «Уйдя от Гумилёвых, я потеряла дом».16
«Подумайте — этот город был самым чистым во всей России, его так берегли, так заботились о нём! Никогда ни одного сломанного забора нельзя было увидеть... Это был какой-то полу-Версаль... Теперь нет Царского Села...»17
Во время Великой Отечественной войны дом сгорел.
Примечания:
1 Хейт А. Анна Ахматова: Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. М., 1991.
2 Там же.
3 Ахматова А. Листки из дневника (О Мандельштаме) / Публ. В. Я. Виленкина // Вопросы литературы. 1989. № 2. С. 178–217.
4 Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. М.: Индрик, 2008. С. 72–78.
5 Там же. С. 80–82.
6 Ахматова А. А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5. М.: Эллис Лак, 2000. С. 170.
7 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1: 1924–25 годы. С. 112.
8 Ахматова А. А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5. М.: Эллис Лак, 2000. С. 381.
9 Гумилёва А. А. Николай Степанович Гумилёв // Николай Гумилёв в воспоминаниях современников / Сост. В. Крейд. М.: Вся Москва, 1990. С. 120.
10 Чернова Е. Б. Слепнёво // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 44.
11 Чулкова Н. Г. Об Анне Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 38.
12 Ахматова А. А. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 5. М.: Эллис Лак, 2000. С. 107.
13 Рабоче-крестьянская инспекция (сокр. Рабкрин, аббрев. РКИ) — система органов власти, занимавшаяся вопросами государственного контроля. Систему возглавлял Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ). Создан в 1920 году, расформирован 11 февраля 1934 года.
14 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1.
15 Мануйлов В. А. Записки счастливого человека. СПб.: Европейский дом, 1999.
16 Лукницкая В. Николай Гумилёв. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л.: Лениздат, 1990.
17 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. Paris: YMCA-Press, 1991.