Содержание

О Гумилёве... / О творчестве

Я являюсь давним поклонником поэта Н. С. Гумилева. Знаю наизусть сотни его стихов, перевел три стихотворения на узбекский язык, писал на русском языке статьи о поэте и о его стихах, подражания его стихам, некоторые из них печатались в литературном интернет-журнале «Автограф».

Но не всегда гладко шло общение с поэтом, не только восторг вызывали его стихи. Как и в живом общении, они будоражили мысль, иногда возбуждали желание спорить.

Так было, когда я впервые прочитал стихи «Туркестанские генералы». По форме стихи, конечно, — шедевр: по-гумилевски отточенные слова, выпуклые образы и явления, все выполнено как бы «одним мазком». Но по содержанию… Как сторонник порядочности и честности в любой борьбе, я не мог воспринимать тех генералов как героев. Но я тут же уличил себя в двуличии: вспомнил, что спокойно пропустил стихи о конквистадорах — ведь они тоже были захватчиками, вели несправедливые войны, грабили! Оказывается, моему неприятию «…генералов» способствовал не только принцип справедливости, но и грошовый патриотизм, который я все стараюсь изжить в себе.

Поэт имеет право писать обо всем так, как он считает нужным, он выражает мысли и чувства тысяч и миллионов людей, и его мысли, и он сам являются плодом своего времени, среды и воспитания. И поэтому с поэтом можно бороться только его же оружием — словом. Не площадной бранью, не лозунгами и призывами, а именно словом литературным.

И я принял дерзкое решение: попытаться высказать свое мнение по поводу этих стихов, используя строки и образы самого поэта. Вначале было трудно, я долго не мог выбрать нужный тон, нужные слова, да и робость перед авторитетом поэта тоже сдерживала мой порыв. Однажды мой родственник, молодой парень, который в армии служил в погранвойсках на границе с Афганистаном, рассказал о странном случае: когда он стоял на посту в летнюю невыносимую жару, совершенно один, среди песчаных барханов, он испытывал нечто вроде иллюзии: ему виделся воин в старинной форме и с оружием начала двадцатого века. Когда он рассказывал об этом, ему сказали, что так бывает, что и другие видели миражи в виде военных исторических картин. Родственник был хорошим рассказчиком, я ясно представил себе одинокого воина, бродившего среди барханов, обреченного на смерть в борьбе с грозным врагом, меня буквально пронизывала странная тоска, и в тот момент возникли строки:

И долго бродили души ушедших
По барханам, там, где стояли фронты.
Красной, красной кровью, ведь их,
Зажигались горизонты.

Две последние строки были строками из стихотворения Гумилева «Илиада». И после этого стали появляться и другие строки, работа пошла быстро, и я закончил стихи в небывалые для меня сроки. Казалось, что сам Гумилев помогает мне: его слова и образы легко переплетались в стихи. Ниже приведу стихи Гумилева «Туркестанские генералы» и мой ответ — полемику с Гумилевым. Пусть эти строки будут «приветом, составленным из его стихов» от почитателя, который против любых покорений, кроме покорения талантом.

Н. С. Гумилев. Туркестанские генералы

Под смутный говор, стройный гам,
Сквозь мерное сверканье балов,
Так странно видеть по стенам
Высоких старых генералов.

Приветный голос, ясный взгляд,
Бровей седеющих изгибы
Нам ничего не говорят
О том, о чем сказать могли бы.

И кажется, что в вихре дней,
Среди сановников и денди,
Они забыли о своей
Благоухающей легенде.

Они забыли дни тоски,
Ночные возгласы: «к оружью»,
Унылые солончаки
И поступь мерную верблюжью;

Поля неведомой земли,
И гибель роты несчастливой,
И Уч-Кудук, и Киндерли,
И русский флаг над белой Хивой.

Забыли? — Нет! Ведь каждый час
Каким-то случаем прилежным
Туманит блеск спокойных глаз,
Напоминает им о прежнем.

— «Что с вами?» — «Так, нога болит».
— «Подагра?» — «Нет, сквозная рана». —
И сразу сердце защемит
Тоска по солнцу Туркестана.

И мне сказали, что никто
Из этих старых ветеранов,
Средь копий Греза и Ватто,
Средь мягких кресел и диванов,

Не скроет ветхую кровать,
Ему служившую в походах,
Чтоб вечно сердце волновать
Воспоминаньем о невзгодах.

Полемика с Гумилевым

«И сердце его изболелось о родине, о народе…»
Хуан Гойтисоло. «Особые приметы»

Под смутный говор стихов, баллад,
Средь чистого звука хоралов,
Так странно слушать серенады
В честь старых, высоких генералов.

Вы — мастер, Гумилев, как мастеру Вам
Прощают и шалости, и вздоры.
Так простили Вам дифирамб,
Что Вы пели о конквистадоре.

Не в том грех, что герой Ваш — воин,
Хоть и кровавое, но — ремесло.
Но грабитель хвалы не достоин,
Конник, что рубится с пешим, есть зло!

Но Вы были юны, и те испанцы
Были из детства рода людского.
Но генералы-туркестанцы,
Ровесники Чехова и Толстого,

В путях истории курс сверившие,
Не обделенные родом и судьбой,
Забыли все при возгласе «к оружию»
И вели войска в позорный дикий бой.

Они забыли рыцарства уроки,
Что запретило драться со слабым,
И по дороге орды дикой
Несли смерть народам малым.

У поэта зорок глаз, остер нюх,
Но, в изгиб бровей заглядевшись любовью,
Вы не заметили, что легенда их
Благоухает… кровью!

Вас знали как воина-поэта,
В деле ратном знали Вы толк.
Знали: сильнее с пушкой рота,
Чем саблями вооруженный полк.

И за каждую роту несчастливую
Легли полки в неравном бою,
Защищая в годину лихую
Поля родные, землю свою.

И долго бродили души ушедших
По барханам, там, где стояли фронты.
Красной, красной кровью, ведь их,
Зажигались горизонты.

А те, кому победа досталась:
Сонма будущих ветеранов
Завоевали здесь себе старость
Среди мягких кресел и диванов.

Но ни к чему им Греза и Ватто.
Для этих ценителей культуры
Верещагин ближе по духу и тот, кто
Висельника рисовал с натуры.

Да, были, конечно, у них невзгоды,
И сквозная рана — скверное дело.
Но не только нога, в старые годы
И душа бы болела, если была…

К чему теперь это, — спорь не спорь…
Кого волнуют эти темы ныне?
Все ниже и ниже стихов Ваших говор,
А мой жалкий лепет — как глас в пустыне.

Но хотелось бы мне, чтобы в новом веке
Потомок Ваш, строк этих читавший,
На моем ответил бы языке,
Как я ответил Вам на Вашем!