Всё ясно для тихого взора:
И царский венец, и суму,
Суму нищеты и позора, —
Я всё беспечально возьму.
Пойду я в шумящие рощи,
В забытый хозяином сад,
Чтоб ельник, корявый и тощий,
Внезапно обрадовал взгляд.
Там брошу лохмотья и лягу
И буду во сне королем,
А люди увидят бродягу
С бескровно-землистым лицом.
Я знаю, что я зачарован
Заклятьем сумы и венца,
И если б я был коронован,
Мне снилась бы степь без конца.
Впервые: Общедоступный литературно-журнальный альманах. Кн. 1. М., 1911. Датируется маем 1910 г. по датировке В. К. Лукницкой (Лукницкая В. К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 133).
Мотив «неизвестного короля», «короля-бродяги» в дальнейшем творчестве Гумилёва неоднократно возникает как в стихотворениях («Освобожденье», «Стокгольм», «Ольга»), так и в драматургии («Гондла», «Отравленная туника»). Генетически этот мотив восходит к рыцарским романам «артуровского» цикла, к сказаниям о «семействе Грааль» (образ «короля-рыбака» присутствует в произведениях К. де Труа, В. фон Эшенбаха и др.). Возможно, одним из источников этого мотива у Гумилёва явились рассказы о Гаруне-аль-Рашиде из сказок «1001 ночи».
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».
