Восьмистишье

Впервые: Вершины. 1915. № 25, с вариантами; затем «Колчан» (1916). Датируется 10 марта — концом мая 1915 г. по датировке В. К. Лукницкой (Лукницкая В. К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 182), с уточнением дат пребывания Гумилёва в госпитале (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1991. С. 391).

Перевод на чешский язык («Osmiverší») — Nikolaj Gumiljev. Cizí nebe: Výbor básní / Přel. Jaroslav Kabíček. Praha, 1995.

Появление «Восьмистишия» в «Колчане» было воспринято благожелательно. «…„Огнезарный бой“, „рокочущая труба побед“, „зудящие грозно бомбы“, шрапнели, которые „жужжат“, „словно пчелы, собирая ярко-красный мед“, оказались маловдохновительными для Гумилева как для стихотворца, и стихи, посвященные войне, значительно ниже других стихов сборника, среди которых есть превосходные (так, например, „Восьмистишие“…)» (Андрей Полянин [Парнок С. Я.]. Н. Гумилев. Колчан // Северные записки. 1916. № 6. С. 218–219). «…Красивая страница, которую он вписал ею (своей поэзией. — Ред.) в историю нашей литературы, получает еще новое излучение смысла как от его общей веры в божественность живого слова, идущего за пределы земного естества, так, в частности, и от идеи его „Восьмистишия“» (Айхенвальд Ю. Поэты и поэтессы. М., 1922. С. 49).

О связи этого стихотворения с общими принципами акмеизма размышляет Н. Богомолов: «Вот в чем дело: теперь поэзия окончательно становится не заклинанием, а лишь способом почувствовать неведомое, приблизиться к нему и „изобразить душу в те моменты, когда она дрожит, приближаясь к иному“. Не случайно именно в „Колчане“ напечатано „Восьмистишие“, смысл которого внешне совершенно ясен: <цит. ст. 1–8>. „Высокое косноязычье“ здесь — не просто индивидуальное сочетание, а явная проекция на библейский текст, где Моисей жалуется Господу, что он косноязычен, и слышит в ответ: „…пойди; и Я буду при устах твоих, и научу тебя, что тебе говорить“ (Исход, 4, 12). Высокое косноязычье даруется не всякому, а только тому, кто заключил завет с Богом, кто в силах провозгласить истину, которая выше него» (Богомолов Н. А. Читая Гумилева // Гумилев Н. С. Избранное / Предисл., сост., примеч. Н. Богомолова. М., 1995. С. 15–16). О библейском подтексте пишет и О. Ронен: «В одном из самых значительных стихотворений акмеизма Гумилев сформулировал принцип „высокого косноязычья“, который роднит поэта с Моисеем (Исх. 4, 10). Не позже 1910 г. Мандельштам ввел эту тему в стихотворение „Мне стало страшно жизнь отжить“ <...>: „И в пустоте, как на кресте, / Живую душу распиная, / Как Моисей на высоте, / Исчезнуть в облаке Синая“» (Ronen O. An Approach to Mandel’štam. Jerusalem, 1983. P. 168). Программное значение формы «Восьмистишия» для поэтов-акмеистов — Ахматовой, Городецкого, Мандельштама в 1913–1914 гг. отмечено Р. Д. Тименчиком и А. В. Лавровым (см.: Тименчик Р. Д., Лавров А. В. Материалы А. А. Ахматовой в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Л., 1976. С. 58–59).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».