Содержание

Примечания

Павлов о посвящении, Верховский о Хафизе и Руми, Чудинова о суфийской газели и ринде; Баскер: восьмистопный хорей и персидский бейт, Брюсов, источник — «Песня» Насири-Хосрова в переводе В. А. Жуковского, Пушкин о дервише, опьянение как мистика и гедонизм.

Комментарий к стихотворению «Пьяный дервиш».

По словам В. Павлова, стихотворение посвящалось ему (см.: Павлов В. Воспоминания о Н. С. Гумилеве // Жизнь Николая Гумилева. Л., 1991. С. 20), однако в «Огненный столп» вошло без посвящения. По словам Ю. Верховского, Гумилёв давал этим стихотворением «своеобразный оборот» «восточным мотивам» поэзии. Если раньше они носили в основном печать «красочно-живописного принципа», связанного преимущественно с «именем Т. Готье», то теперь обращением к ним в пьесе «Пьяный дервиш» «напоминает нам чувственно-красочную и вместе с тем проникнутую, насыщенную действенной духовностью поэзию Хафиза (так живо схваченную Рюккертом, а у нас Фетом), или Джелаледдина Руми» (Верховский Ю. Путь поэта // Жизнь Николая Гумилева. С. 124). О «гафизовском» начале уже в наши дни пишет Е. Чудинова: «Стихотворение выдержано в форме газели… и отвечает критериям так называемой „суфийской газели“, или „газели гафизовского типа“. Один из ее признаков — многозначность закодированных смыслов. <...> В символическом образе вина у Гумилева пересекается гедонизм, мистическое мироощущение, осмысление бытия, тема свободолюбия — оппозиционность к запретам шариата. Тему вина пронизывает чуждая европейской анакреонтике сумрачная философская наполненность: она неотделима от темы бренности, выраженной в символике праха. В этом мире все тленно. „Славь, певец, другую жизнь!“ — утверждает Гафиз. Именно это высказывание и определяет гумилевский рефрен. <...> Жизнеутверждающе в газель вступает тема ринда. „Ринд“ в переводе означает „босяк“, „бродяга“, „трущобник“ — презрительное определение ортодоксальными мусульманами и знатью свободолюбивых поэтов, гедонистов, не признающих запрета на вино и воспевающих плотскую любовь. <...> В свете гафизовской концепции поэта то, что герой Гумилева „виночерпия взлюбил“, имеет два значения. Винопитие может быть и разгулом, и таинством. Поэтом-пророком является у Гафиза его лирический герой гуляка-ринд. Тема пророка-поэта одна из главных у Гафиза. Концепция поэта у Гумилева дает основание предположить, что в „Пьяном дервише“ мы сталкиваемся не только с „подражанием персидскому“, но и с ориентированностью Гумилева именно на личность Гафиза» (Чудинова Е. К вопросу об ориентализме Николая Гумилева // Филологические науки. 1988. № 3. С. 10). Всестороннее исследование текста стихотворения содержится в работе М. Баскера «О „Пьяном дервише“ Николая Гумилева» (Вестник русского христианского движения. 1991. № 162/163. С. 200–228). Указав, что стихотворение «не только сильно захватывает своей поразительной стихотворной техникой, но, почти несомненно, и озадачивает, создавая впечатление некоей неразгаданной загадки», М. Баскер сопоставляет затем формальные характеристики текста стихотворения и поэтический канон классической традиции персидского стихосложения, основной формальной единицей которого является не стих, а двустишие («бейт»): «Метрической основой подчеркнутой напевности стихотворения является сравнительно редкий для русской поэзии „сверхдлинный“ восьмистопный хорей — в данном случае, с женской цезурой после четвертой стопы и строгим соблюдением ударений на четных стопах (2, 4, 6 и 8), при систематическом ослаблении или пропуске их на нечетных. Такое симметрическое распределение ударений, имеющее определенную „пэоническую окраску“ (так называемый пеон 3-й), образует внутри каждой строки, чуть асимметричный, расчлененный на полустишия из 8 и 7 слогов, мощный поток двойной ритмической волны. <...> Для передачи персидской квантитативной метрики русскими силлабо-тоническими размерами не существует установившихся правил, но если учесть, что — подобно русским „пеонам“ — персидская стопа состоит чаще всего из четырех слогов… то сходство каждого рифмующегося двустишия гумилевских „пэонических“ восьмистопных хореев с „классическим“ восьмистопным персидским бейтом становится достаточно наглядным» (С. 202–203). Отметив далее расхождения в формальной организации гумилёвского текста с традицией персидского стихосложения (прежде всего — в рифмовке), М. Баскер указывает на аналог метра «Пьяного дервиша» в русских ориенталистских стихотворных стилизациях — последнее из «Персидских четверостиший» В. Я. Брюсова (1913): «Той, которую прекрасной называли все в мечтах, / Под холмом, травой поросшим, погребен печальный прах: / Если ты ее, прохожий, знал в потоке беглых лет, — / То вздохни за нас обоих, ибо в смерти вздохов нет». «Уже не говоря о наличии „кладбищенской“ тематики, вряд ли такое совпадение можно считать случайным, — заключает М. Баскер. — Кажется, что для создания своих „ярко-певучих“ стихов об экзотическом пьяном дервише Гумилев снова, сознательно или бессознательно, опирался… на стихотворный опыт своего давнишнего учителя» (С. 206). Говоря об образно-смысловом плане стихотворения, М. Баскер, охарактеризовав особенности суфийской поэзии как «изысканное описание мистического через земное (и наоборот)», с постоянным привлечением тем «любви и вина», которые наделялись здесь «мистико-аллегорическим значением преданности Творцу и переполнения Им», называет в качестве яркого образца суфийской «гедонистической» лирики великого персидского поэта, философа и путешественника Насири-Хосрова (1003/4 — после 1072), чья «Песня» (в прозаическом переводе проф. В. А. Жуковского в IV томе «Записок Восточного отделения Русского Археологического общества» (СПб., 1890. С. 386–393)) и послужила источником для гумилёвской стилизации (на это указывал в своей работе «Арабы и персы в русской поэзии» (1923) В. Эберман). Помимо общей тематики вина, в «Песне» Насири-Хосрова «содержатся почти все „ключевые слова“ и образы гумилевского стихотворения: соловей, кипарис, луна, виночерпий, бродяга, трущобник, а также, хотя и в измененном порядке, эпизоды с могилами друзей и замолчавшим соловьем. Настоящими нововведениями Гумилева кажутся лишь „камень черный, камень белый“, дымное озеро и розовая усмешка… А что касается главного совпадения текстов — в рефренах, — то обращает на себя внимание, как мало потребовалось Гумилеву, чтобы сделать из несколько тяжеловесной прозы „подстрочника“ („Мир есть луч лика друга, — а все сущее — тень от него“) — настоящее поэтическое чудо: всего только замена слова „есть“ на менее декларативное и потому более загадочное „лишь“ с последующим внесением аллитерации и усилением напрягающего внимание гиперметрического ударения; решающая для установки метрики перестановка предлога „от“ с конца строки к ее началу; пропуск ненужного „а“ и замена слова „сущее“ на более драматичное… и более звучащее „иное“, являющееся и фонетически опорным для всей строки» (С. 212–213). С другой стороны, весьма пространный (72 бейта) текст Насири-Хосрова оказался «сжат» Гумилёвым до двадцати стихов «Пьяного дервиша». «Воссоздавая в новом, самостоятельном русском контексте лишь какую-то конденсированную сущность „прообраза“, Гумилев сознательно расширяет его первоначальный семантический охват. В конечном счете, он также полностью интегрирует взятое из далекой, чуждой традиции в свою собственную поэтическую систему, сумев уловить в намеренно „нехудожественном“ переводе проф. Жуковского подобающий материал не только для художественно захватывающего, но и для сугубо личного произведения искусства: тех поистине самобытных русских стихов, о которых говорилось раньше» (С. 214–215). Оригинальное гумилёвское заглавие стихотворения, по мнению М. Баскера, может содержать реминисценцию из пушкинского «Путешествия в Арзрум», ср.: «Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются». «…Дервишами, — поясняет М. Баскер, — были мусульманские мистики — суфисты — принявшие нищету, чтобы посвятить жизнь молитве, созерцанию, физическим и духовным упражнениям, с конечной целью потери себя в божественной любви» (С. 206). С другой стороны, тема «опьянения» может быть воспринята не только в «мистическом» символическом смысле духовного экстаза, но и как буквальное гедонистическое прославление вина и проявлений «подчеркнуто низменной земной жизни». Это можно соотнести с акмеистическим утверждением «земного начала», которое в некоторых текстах подаётся именно как «опьянение жизнью» (С. 215–218).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».