Содержание

Примечания

Публикация в «Драконе», рецензия Голлербаха и Суд чести, Одоевцева о снятом посвящении, Ростовцева, Г. Иванов, Лунц; Смирнова, Томпсон, Слободнюк о Данте и Лукане, Йованович, Бодлер «La Chevelure», «Роберт Пентегью» Одоевцевой, Рождественский, Маяковский и Ахматова.

Комментарий к стихотворению «Лес».

Публикация стихотворения в альманахе «Дракон» вызвала в литературных кругах Петрограда толки, повторенные в рецензии Э. Ф. Голлербаха, который намекал на любовные отношения Гумилёва с И. В. Одоевцевой, чей портрет, по мнению рецензента, начертан в финале «Леса». Публикация Голлербаха вызвала резкое неудовольствие Гумилёва, так что, в конце концов, их конфликт стал предметом разбора Суда чести (см. об этом: Зобнин Ю. В., Петрановский В. П. Суд чести между Гумилевым и Голлербахом // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 592–605). Как вспоминает сама Одоевцева, ей стихотворение поначалу и посвящалось, однако она во избежание скандала просила посвящение снять: «Гумилев не сразу согласился снять посвящение с „Леса“. Но слезы и упреки Ани — ей тоже это стало известно — подействовали на него. Он не только снял посвящение мне, но даже посвятил весь „Огненный столп“ ей — что я очень одобрила, а ее привело в восторг» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 271). «Примечательно, — пишет современный критик, — что <...> женщины — при всей обобщенности, символичности образов — наделены у Гумилева вполне конкретными, земными, узнаваемыми чертами <...> „Женщина с кошачьей головой“, она же — с зеленоватыми глазами, как „персидская больная бирюза“ — Ирина Одоевцева» (Ростовцева И. Судьба. Шаг судьбы (К 75-летию со дня рождения Николая Гумилева) // Литературная Россия. 1996. 23 августа. С. 11). Г. Иванов считал стихотворение одним из лучших в альманахе «Дракон» и одним из самых удачных в современной поэзии: «В нем соединено блестящее умение с необыкновенной ясностью, чистотой и проникновенностью лиризма» (Иванов Г. О новых стихах // Дом искусств. 1921. № 2. С. 98). Отметив, что «звуковое строение стихов» здесь «безукоризненно», другой современник поэта по поводу «замечательной строки» «Из земли за корнем корень выходил…» высказывался так: «Эту строку надо прочесть одним дыханием, — не остановишься посредине!» (Лунц Л. Цех поэтов // Книжный угол. 1922. № 8. С. 5).

Усилия последующих интерпретаторов направлены большей частью на установление генезиса гумилёвской фантастики: «Редкой выразительности достигает Гумилев соединением несоединимых элементов. Лес в одноименном лирическом произведении неповторимо причудлив. В нем живут великаны, карлики и львы, появляется „женщина с кошачьей головой“. Это „страна, о которой не загрезить и во сне“. Однако кошачьеголовому существу дает причастье обычный кюре. Рядом с великанами упоминаются рыбаки и… пэр Франции. Что это — возвращение к фантасмагориям ранней гумилевской романтики? Нет, фантастическое снято автором: „Может быть, тот лес — душа моя“. Для воплощения сложных запутанных внутренних порывов и предприняты столь смелые ассоциации» (Смирнова Л. «…Припомнить всю жестокую, милую жизнь…» // Гумилев Н. С. Избранное / Сост., вст. ст., примеч. Л. А. Смирновой. М., 1989. С. 27). Е. Томпсон трактует это стихотворение в «психоаналитическом» духе: фантастический ландшафт предстаёт здесь как место, где «встречаются и сливаются» мужское и женское подсознания (см.: Thompson E. M. Some Structural Patterns in the Poetry of Nikolaj Gumilev // Die Welt der Slaven. 1974. Bd. 19–20. S. 348). Имеется ряд работ об интертекстуальных связях «Леса». Так, С. Л. Слободнюк сопоставляет «лес» Гумилёва и «лес» из «Божественной комедии» Данте, который окружает вход в Ад, и находит «определенную связь» между стихотворением Гумилёва и фрагментами Лукана («Фарсалии»), в которых отмечается определённое сходство в изображении «леса» и «мрачной рощи», а также образа в том и в другом произведении змеи (см.: Слободнюк С. Л. Н. С. Гумилев: Проблемы мировоззрения и поэтики. Душанбе, 1992. С. 69–71). Дантовские реминисценции выявляются и другим автором: «В „Лесе“ развертывается образ „блуждающих“ душ, находящий опору в дантовской символике» (Йованович М. Николай Гумилев и масонское учение // Н. Гумилев и русский Парнас: Материалы научной конференции. СПб., 1992. С. 42). Другой из возможных источников темы этого стихотворения — стихотворение Бодлера «La Chevelure», в котором женские волосы уподобляются населённому воспоминаниями-людьми лесу («…Pour peupler ce soir l’alcôve obscure / Des souvenirs dormant dans cette chevelure», и т. д.), а также притягивающему «душу» поэта «целому дальнему миру, отсутствующему, почти умершему» (Nikolay Gumilyov. The Pillar of Fire and Selected Poems / Transl. by Richard McKane. London, 1999. P. 234). В свете истории посвящения стихотворения, его «кошачью тему» можно сравнить с опубликованной в том же альманахе («Дракон») балладой И. Одоевцевой «Роберт Пентегью» (см., в частности, заключительные стихи — «Я слышала в детстве много раз / Простонародный этот рассказ, / И пленил он навеки душу мою / Ведь я тоже Роберт Пентегью, / Прожила я так много кошачьих дней…»). По-видимому, сочинение баллад на «демоническую» тему входило в задачи «ученического» окружения Гумилёва: ср. также явную перекличку ст. 19, 21 «Леса» с «балладой» Вс. А. Рождественского: «Это было в глухое время / Наяву ли, во сне — не знаю…», опубликованной вместе с «Робертом Пентегью» в «берлинском» альманахе «Цеха поэтов» (1922. № 1). Ср. также другие параллели к гумилёвскому декларативному «Это было» — от «Облака в штанах» Маяковского («Это было, / было в Одессе…») до «Вступления» к «Requiem» Ахматовой («Это было, когда улыбался / Только мертвый…» и т. д.).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».