Содержание

Примечания

Четверостишие из «Записок кавалериста», Вяч. Вс. Иванов о переносе его из «Войны», чтение в «Бродячей собаке», Г. Иванов; Селивановский и Волков; Кленовский о «небесном воинстве», Русинко о риторическом «мы», Шиндин о Мандельштаме, Зобнин об «очистительном огне», Делич об Апокалипсисе.

Комментарий к стихотворению «Солнце духа».

О переживаниях, ассоциирующихся у него с образом «солнца духа», Гумилёв писал в «Записках кавалериста»: «Чувство страшного торжества переполняло мое сознание. Вот мы, такие голодные, измученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою, потому что нас принуждает к этому дух, который так же реален, как наше тело, только бесконечно сильнее его. И в такт лошадиной рыси в моем уме плясали ритмические строки: Расцветает дух, как роза мая, / Как огонь, он разрывает тьму, / Тело, ничего не понимая, / Слепо повинуется ему. Мне чудилось, что я чувствую душный аромат этой розы, вижу красные языки огня» (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 328–329; см. также комментарии на с. 447). «Четверостишию, <...> купленному столь дорогой ценой, Гумилев придавал особое значение, — писал Вяч. Вс. Иванов. — Сперва он включил его в стихотворение „Война“, позднее перенес в стихотворение „Солнце духа“ <...>, где тема этого четверостишия развивается в гораздо более широком космическом и философском плане, без того приурочения к конкретному военному опыту, религиозное осмысление которого составляло суть первого стихотворения» (Иванов Вяч. Вс. Звездная вспышка (Поэтический мир Н. С. Гумилева) // Гумилев Н. Стихи. Письма о русской поэзии / Вст. ст. Вяч. Вс. Иванова. М., 1989. С. 17). Стихотворение было прочитано в «Бродячей собаке» (см.: Ю. В-н (Волин Ю. С.). Вечер поэтов в «Бродячей собаке» // Петроградский курьер. 1915. 29 января) и вызвало восторг у тамошней публики. «Н. Гумилев первый написал стихотворение, прославляющее войну. Эти чудесные стихи жалко даже видеть напечатанными. Их бы распевать под „рокот трубы побед“», — писал «по горячим следам» пережитого Г. В. Иванов (Иванов Г. В. Военные стихи // Аполлон. 1915. № 4–5. С. 83).

После Октябрьской революции оценка изменилась кардинально. «Об империалистической войне он писал восторженно и в то же время рассудочно, почти цинично, — он на весах измерял колбами „кровь лиловую немцев, голубую кровь французов и славянскую алую кровь“, он сравнивал „ура“ бросаемых на убой солдатских масс с „пеньем в трудный день окончивших жнецов“, о войне он писал так: <цит. ст. 9–12>» (Селивановский А. П. Октябрь и дореволюционные поэтические школы // Очерки по истории русской советской поэзии. М., 1936; цит. по: Селивановский А. В литературных боях. М., 1963. С. 362). И после Великой Отечественной войны отношение к патриотизму Гумилёва не изменилось: «Многие былые символисты еще до войны вместе с акмеистами начали прославлять царскую Россию как „земной рай“. Теперь они вместе с акмеистами стали в первые ряды ура-патриотов, превносящих „святой“ образ царской России. Вождь акмеистов Н. Гумилев быстро сменил конквистадорские доспехи на оружие и обмундирование добровольца. В войне Гумилев увидел осуществление своих давнишних идеалов. Война всегда была его желанной стихией. Недаром он высказывает удивление, как это „могли мы прежде жить в покое и не ждать ни радости, ни бед“» (Волков А. А. Поэзия буржуазного упадка // История русской литературы. Т. X. М.; Л., 1954. С. 444).

Во второй половине столетия стихотворение анализировалось и более подробно, и более масштабно. «…К так называемым военным стихам Гумилева нельзя подойти упрощенно и отмести их в сторону. Прежде всего они художественно ценны. А затем, и это главное, несмотря на их несомненную „бытовую“ порочность (едва ли участники последних мировых побоищ считали их „военными забавами“ и „прекраснейшими из войн“…), есть все же зерно какой-то высшей, сложной, конечно, правды. Стихи эти отнюдь не простые патриотические мечты о величии и славе России <...> В них поэт говорит о „солнце духа“, с которого „снимут люди золотые, зрелые плоды“. Михаил Архистратиг <...> осеняет эти стихи не просто как некая декоративная фигура. В нем — обещание торжества небесного воинства над демоническими силами земли вообще. И, вникнув в духовную целеустремленность этих стихов, автора их ощущаешь уже не как наймита-кондотьера или патриотически-экзальтированного вольноопределяющегося, а как некоего участника небесного воинства…» (Кленовский Д. Оккультные мотивы в русской поэзии нашего века // Грани. 1953. № 20. С. 132–133). Э. Русинко рассматривает стихотворение как яркий пример риторического упоения Гумилёва. Стихотворение восславляет воинов, ободрённых и воодушевлённых «солнцем духа». Его основная идея — типичная для патриотического увлечения, порождённого ситуацией, и нет сомнения, что чувство — подлинное. И всё же Гумилёв выступает не как индивидуальность, тронутая интенсивностью эмоций, а как оратор, стремящийся воодушевить коллективного адресата благородным рвением. Оно написано с точки зрения риторического «мы», мощным декламаторским тоном. И хотя можно сомневаться в том, хотел ли Гумилёв тут передать «внутренний голос души»… далеко не понятно, удалось ли стихотворение даже в плане риторики. Гумилёв эксплуатирует риторические фигуры в ущерб структуре и развитию идей. Нет центрального сознания или средоточия (образ «солнца духа» недостаточно разработан для того, чтобы придать стихотворению концептуальное единство, нет чётко выраженной линии мысли) (см.: Rusinko E. The Theme of War in the Works of Gumilev // Slavic and East European Journal. 1977. Vol. 21. № 2. P. 205–206). «„Солнце духа“ через использование растительной образности… связывается со стихотворением 1914 г. „Война“, где Гумилевым предельно развернуто архаическое метафорическое уподобление военных действий работе земледельцев <...>, что, в свою очередь, перекликается с одним из немногих „провоенных“ стихотворений Мандельштама: „В белом раю лежит богатырь: / Пахарь войны, пожилой мужик“» (Шиндин С. Г. Мандельштам и Гумилев: о некоторых аспектах темы // Н. Гумилев и русский Парнас. СПб., 1992. С. 77). В связи с проблемой «адамизма» Ю. В. Зобнин рассматривает военную лирику Гумилёва, приходя к выводу: «Война, как можно уже догадаться, являлась в глазах Гумилева своеобразным очистительным огнем, мгновенно разрушающим наносную кору „рефлексий и сомнений“ (С. Городецкий) и обнажающим истинную, первобытно-девственную человеческую душу, с которой он „заново“ войдет в „обновленный“ мир. По мысли Гумилева, в пограничной между жизнью и смертью ситуации, …под пулями в рвах спокойных, — человек обретает все величие и радость своего существования, чувствует истинную ценность простых человеческих чувств: любви, ненависти, дружбы, скорби и т. п., которые предстают в своей первозданной ясности. Становится понятным теперь, почему на смену „войне-грозе“, обнажающей бытийный трагизм мира, на первый план выступает ослепительная „заря“ — „солнце духа“: Чувствую, что скоро осень будет, / Солнечные кончатся труды, / И от древа духа снимут люди / Золотые, зрелые плоды» (Зобнин Ю. В. Стихи Гумилева, посвященные мировой войне 1914–1918 годов (военный цикл) // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 136–137). «Поэзия Гумилева, — пишет Ирина Делич, — насыщена апокалипсическими образами. Апокалипсис сопутствует возвращению в Сверхмир и пробуждает Адама. Один из ликов Апокалипсиса — война, и батальную поэзию Гумилева необходимо рассматривать прежде всего как принятие Катастрофы и Суда, а не проявления войны как таковой. Война несет наказание для „всегда слишком твердой плоти“ и пробуждает дух. Именно в терминах пробуждения описана война в стихотворении „Солнце духа“: <цит. ст. 1–4>. Победы, которые имеет в виду поэт, — это прежде всего победы духа» (Делич И. Николай Гумилев // История русской литературы: XX век. Серебряный век / Под ред. Ж. Нива, И. Сермана, Н. Струве и др. М., 1995. С. 496).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».