Содержание

Примечания

Чтение в «Бродячей собаке» 27 января 1915 г., надпись Чичагову; Гурвич, Венгров, Айхенвальд; Тарасенков, Мессер, Селивановский, Цехновицер, Струве; Евгеньев, Чупринин, Черненкова о Державине, Десятов, Зобнин о «провиденциальном зове», Смелова, Доливо-Добровольский, Михайлов о Клюеве; Эшельман о теодицее и стоиках, Русинко.

Комментарий к стихотворению «Война».

Стихотворение было прочитано Гумилёвым на вечере в «Бродячей собаке» 27 января 1915 г. — см.: Ю. В-н (Волин Ю. С.). Вечер поэтов в «Бродячей собаке» // Петроградский курьер. 1915. 29 января; Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 570. Об этом чтении сохранились воспоминания Н. А. Оцупа (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 94). Мотивы посвящения прояснены в дарственной надписи на экземпляре «Колчана» в собрании М. И. Чуванова: «Многоуважаемому Михаилу Михайловичу Чичагову от искренне его любящего и благодарного ему младшего унтер-офицера его взвода Н. Гумилева в память веселых разъездов и боев. 27 декабря 1915 г. Петроград» (см.: Wiener Slawistischer Almanach. 1988. Bd. 9. S. 389). О поручике М. М. Чичагове упоминается также в «Записок кавалериста» (см.: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 300–301, 310–311, 330–331 и комментарии к ним).

Современники Гумилёва восприняли это стихотворение по-разному. «Чем-то „своим“ веет от стихов г. Гумилева о войне. В этих стихах гула пушек, лязга сабель, стонов раненых не слышно. Поэт видит всюду подвиг, но и подвига самого не воспевает. Ему важнее труд подвига: <цит. ст. 5–16>» (Гурвич И. Ласкающие стрелы // Известия книжного магазина т-ва М. О. Вольфа. 1916. № 2. С. 47). По поводу ст. 9–16 отозвался Н. Венгров: «Можно весьма откровенно рассказать о своей дыре в душе — это блестяще сделал Гумилев своими блестящими стихами. Но говорить в таком же тоне о войне — это выше всякой меры! Ведь война — не „молочно-белый мрамор Каррары“, ведь там люди умирают» (Венгров Н. Н. Гумилев. Колчан // Летопись. 1916. № 1. С. 416). В общефилософский план перевёл трактовку стихотворения «Война» Ю. И. Айхенвальд: «Наконец, по земле-звезде странствует наш путник-поэт непременно с оружием в руках; его скитания — завоевания; и созвездия чужих небес, Южный Крест, кресты, топоры, загорающиеся в небесных садах, нередко освещают его бранные дела. Вообще Гумилев — поэт подвига, художник храбрости, певец бесстрашия. Мужчина по преимуществу, он чувствует себя на войне, как в родной стихии; он искренне идеализирует ее, и в его устах, устах реального воина (на идеализацию имеет право только реалист), не фразой звучит утверждение: „Воистину светло и свято дело величавое войны“» (Айхенвальд Ю. И. Поэты и поэтессы. М., 1922. С. 38).

В советское время отдал дань уважения Гумилёву Ан. Тарасенков. Процитировав строфу из его стихотворения «Война» — «И воистину светло и свято…», он пришёл к выводу: «Военная поэзия Гумилева — умная поэзия. Она никогда, например, не скатывается к примитивному националистическому сквернословию по адресу немцев, она вся — пафос отвлеченного наступления, абстрактной победы, неземного бесстрастия. И это было вполне объяснимо с точки зрения внутренней логики империалистического мировоззрения, которое было у Гумилева. Цели войны 1914 года были настолько отвратительны, что говорить о них откровенно, т. е. конкретно — Гумилев не мог. В этом он оказывался значительно дальновиднее многих из своих коллег по политическим идеям и литературной школе <...>. Гумилев дал своему классу необходимые ему в 1914 году мотивы натиска, победы, бесконечной самоуверенности, — вдребезги расшибленные впоследствии, когда после Октябрьской революции Гумилев погрузился в мистический пессимизм и созерцательство» (Тарасенков А. К. Поэзия и война 1914 года // ЛОКАФ. 1931. № 5–6. С. 161). С этим не соглашалась Р. Мессер: «Религиозные мотивировки благости и святости войны даны в героических тонах, а не в упадочно-мистических <цит. ст. 9–12>. Благословение на воюющих призывается не как на мучеников, а как на производителей земных ценностей, война подается как положительное земное дело, при этом освященное свыше: <цит. ст. 14–16>. У Гумилева в его подходе к мировой войне проявляется внутренняя сращенность буржуазно-дворянской идеологии: активно-империалистическая их устремленность, осложненная религиозными доводами» (Мессер Р. Д. Русские символисты и империалистическая война // Ленинград. 1932. № 7. С. 74). На это указывал и А. Селивановский: «Атрибутом гумилевской поэзии стал образ Георгия-победоносца: <цит. ст. 9–12>. Как и символизму, 1917 год принес акмеизму смерть, хотя акмеизм оказался более живучим, чем его старший брат» (Селивановский А. П. Очерки русской поэзии XX века // Литературная учеба. 1934. № 8. С. 26). Подытожил оценку «военных» стихов Гумилёва О. В. Цехновицер: «Итак, чувство веры сильнее всего. Здесь залог и победы, и личного сомнения. Задача воина заключена лишь в том, что должен он бездумно и безропотно следовать высшему религиозному идеалу. Это положение о самоотвержении ради высших целей развивает Гумилев в ряде своих поэтических произведений. <...> По мнению этих идеалистов, страдание оправдано, ибо война должна обновить жизнь. Война есть религиозный подвиг, очищающий земную скверну. И Гумилев видит за плечами бойцов крылатых серафимов» (Цехновицер О. В. Литература и мировая война 1914–1918 годов. М., 1938. С. 196). Г. П. Струве увидел в этом стихотворении «сочетание русской воинской и христианской традиции, традиции Сергия Радонежского» (Струве Г. П. Три судьбы (Блок, Гумилев, Сологуб) // Новый журнал. 1947. № 17. С. 201).

В последние десятилетия трактовка стихотворения «Война» стала разнообразной. «…В его стихах мы встречаем не только „крылатых серафимов“ за плечами воинов, но и „тружеников, медленно идущих на полях, смоченных в крови“, и таких же, как и те, „что гнутся под сохою“. Самая война раскрывается в образах сельского пейзажа: <цит. ст. 1–4>» (Евгеньев Н. Н. Модернистские течения и поэзия межреволюционного десятилетия // Русская литература конца XIX — начала XX в.: 1908–1917. М., 1972. С. 312). С. И. Чупринин заявляет: «Во всяком случае, для того, чтобы патетически произнести <цит. ст. 9–12>, не обязательно, право же, было жить в окопах: такой война могла открыться и из петербургского кабинета» (Чупринин С. И. Из твердого камня: Судьба и стихи Николая Гумилева // Октябрь. 1989. № 3. С. 20). Всё большее внимание привлекает общефилософское содержание стихотворения. О. Б. Черненкова услышала перекличку Гумилёва со строками Г. Р. Державина: «Свыше пастырь вдохновенный / Пред ними идет со крестом; / Венцы нетленны обещает / И кровь пролить благословляет / За честь, за веру, за царя». «Двух поэтов роднит чувство причастности к великим событиям (война, победа, смерть), их высокая гражданская оценка мужества знаменитого полководца и рядового солдата, понимание воинского долга как дела чести, освященного небесными силами» (Черненкова О. Б. Черты типологического сходства в поэтике Г. Р. Державина и Н. С. Гумилева // Творчество Г. Р. Державина: Специфика. Традиции. Тамбов, 1993. С. 234). «Герой „Колчана“ — христианин-воин, и само название сборника вызывает в памяти таких „идеологов войны“, как Гераклит, Г. фон Клейст („Молитва Зороастра“), Ницше (раздел „Афоризмы и стрелы“ из книги „Помрачение кумиров“) и др.» (Десятов В. В. Фридрих Ницше в художественном и экзистенциальном мире Николая Гумилева: Автореферат канд. диссертации. Томск, 1995. С. 11).

«Сфера идеального, мистического в гумилевской модели „макрокосмоса“ лежит за пределами „нечеловеческой“ стихии, поскольку она неведома и существует в нематериальных, иных формах, нежели „мир“ и „жизнь людей“. Это не просто бытие по иным законам, но качественно иное бытие. Подобно тому как общий природный „стихийный“ мир включает в себя „жизнь людей“, так и эта „третья“ сфера включает в себя „бытие“, определяя некий „мировой ритм“, подчиняя все „сверхзакону“ космической гармонии <...>. В непрерывном движении всего сущего, в совершающихся стихийных катаклизмах, в „медленных, инертных преображениях естества“, таким образом, скрыт высший призыв, высшее побуждение, „первоначальные слова“. Чем активнее движение, тем слышнее этот, не имеющий никакой видимой или умопостигаемой формы и причины „зов“. Таким образом, <...> сквозь гром и скрежет грозы-войны лирический герой военного цикла слышит и неведомый гармонический „призыв“, увлекающий его в стихию навстречу гибели. В стихотворениях этот „призыв“ является то „голосом войны“, то „песней судьбы“, то „пением ангелов“, то „ослепительным светом“. Вторжение в стихотворения военного цикла христианской символики тесно связано с ощущением этого высшего, „провиденциального“ зова — так „мир иной“ сквозит за красками и событиями „мира“: Серафимы, ясны и крылаты, / За плечами воинов видны» (Зобнин Ю. В. Стихи Гумилева, посвященные мировой войне 1914–1918 годов (военный цикл) // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 133–134). Эту тему продолжает М. В. Смелова, написавшая, что стихотворение «Война» «сразу, резко вбрасывает читателя в суровую действительность. Поэт изображает реалии военной жизни. Но еще не дочитав до конца первую строфу, видишь, что не сама война в конкретно-бытовом значении этого слова — главное здесь. Гумилев включает нас, своих читателей, в контекст мировой духовности, мировой истории, которая по-настоящему началась лишь с возникновением христианства и через него приобрела глубину внутреннего смысла. Эта глубина постигается обращением поэта к тому слою, без которого невозможно представить жизнь человека на протяжении двадцати веков, — к христианству. Обращение к традиции боговдохновенной книги почти отнимает у Гумилева его собственные прежние слова, и тема ведет за собой поэта. Поэт теперь — один из „тружеников, подвиг сеющих и славу жнущих“ во славу Господа. Трагичность темы войны смягчается святостью этого дела, постижением священного долга перед Родиной, родимой землей и народом, перед христианской историей и общечеловеческой культурой: <цит. ст. 9–12>» (Смелова М. В. Роль христианства в картине мира Н. С. Гумилева // Ахматовские чтения. А. Ахматова, Н. Гумилев и русская поэзия начала XX века. Тверь, 1995. С. 33). А. В. Доливо-Добровольский обращает внимание на то, что «Гумилев <...> не только к другу, но и к врагу питает светлые христианские чувства: <цит. ст. 21–24>» (Доливо-Добровольский А. В. Акмеизм и символизм в свете идей Л. Н. Гумилева // Гумилевские чтения. С. 99–100). Возникли и ранее невозможные сближения: «…созвучны музы Гумилева и Клюева в развитии темы войны, что послужило даже в свое время (в 1930 годы) поводом для тогдашнего литературоведения зачислить этих поэтов по ведомству „поэзии русского империализма“. Оба поэта воспели ее (войну. — Ред.) как суровый и благостный ратный труд. Знаменательно, что у Гумилева она предстает как труд крестьянский, и здесь они с Клюевым <...> вполне пересекаются: <цит. ст. 5–8>» (Михайлов А. И. Николай Гумилев и Николай Клюев // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 69).

В зарубежном литературоведении акцент, в основном, делается на особенности поэтики Гумилёва. Эшельман указывает на почти полное отсутствие напряжённости между победителями и побеждёнными, в связи с отсутствием зла в акмеистической теодицее Гумилёва (зло — только отсутствие добра, изъян или аберрация) (см.: Eshelman R. Nikolaj Gumilev and Neoclassical Modernism: The Metaphysics of Style. Frankfurt am Main, 1993. P. 91). По мнению Э. Русинко, это стихотворение более лирически выдержано, чем «Солнце духа». Она проводит параллели между природными и военными сценами; но, хотя посторонние мотивы аффективно переданы, тон не ровен, и в противоположности простому лирическому описанию, Гумилёв вставляет высокопарную дикцию и риторические образы <цит. ст. 9–12>. «Дело величавое войны» не вяжется с предыдущим описанием «мирного селенья», крылатого серафима со смиренными тружениками. Совмещение разных стилистических уровней в одном стихотворении весьма характерно для Гумилёва, но это часто приводит к амбивалентной тональности, скорее чем к проинтегрированному восприятию. Как считает Э. Русинко, тот же религиозно-риторический дух, что и в стихах о Великой мировой войне, встречается и в «приключенческих» стихах: «Открытие Америки», «Снова море», или же, прежде всего, «Африканская ночь». Поэтому она солидаризуется с мнением Н. Ульянова о том, что «дело войны» — «святое для Гумилева не за счет благородной цели, а как нечто, ценное в себе (ценный в себе опыт)». Несмотря на патриотическую духовность его собственно «военных» стихов, можно поэтому полагать, что его подход к войне мало отличался от его подхода к африканским путешествиям (см.: Rusinko E. The Theme of War in the Works of Gumilev // Slavic and East European Journal. 1977. Vol. 21. № 2. P. 206–207). Р. Эшельман рассмотрел стихотворение в плане связи поэтики Гумилёва с метафизикой стоиков, где физическое соединялось с логическим, а природная жизненная сила — с образующей духовной силой Космоса. Проанализировав первую строфу, он отметил, что гумилёвская «смешанная метафора» (собака-пулемет-пули, кровь-мед, собираемый пчелами) несёт метонимический смысл: образы природы (собака как друг человека; пчелы как посредники между природой и человеком) ассоциируются с несущими смерть техническими изобретениями, подобными пулемётам или шрапнели. «Посредством ассоциирования разрушительных, искусственных орудий войны с полезными или прирученными животными Гумилев показывает, что это разрушение несет в себе скрытый позитивный смысл, который не может быть понят». Отличие метафизики Гумилёва от формалистской концепции «остранения» Р. Эшельман видит в том, что Гумилёв, делая вещи странными, прочно связывает их с надёжной телеологической основой (Eshelman R. Nikolaj Gumilev and Neoclassical Modernism: The Metaphysics of Style. Frankfurt am Main, 1993. P. 111–112).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».