Содержание

Примечания

Оцуп о «внешней организующей силе», Цуриков (1937) о споре со «Скифами» Блока и «Олеговом щите» Пушкина, Домбр-Потоцкая, Кроль о «Заблудившемся трамвае», Зобнин о Рюрике и Распутине («Мужик»).

Комментарий к стихотворению «Швеция».

Говоря об этом стихотворении, Н. А. Оцуп, в частности, писал: «Он (Гумилев. — Ред.) обращается к своей стране со следующим вопросом: <цит. ст. 17–20>. Земля, которая была по словам древних хроник „большой и обильной“, но нуждалась в порядке, не могла, по мнению Гумилева, обойтись без внешней организующей силы. Отсюда его дань признательности древней Швеции, которая подняла Русь, свою сестру, Для славы, силы и победы» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 152–153).

Исходя из неверной датировки, Н. А. Цуриков приводит подробное сравнение со «Скифами» Блока, как два разных отклика на Октябрьскую (Так! — Ред.) революцию: «Русь печенежью» (прославление которой Цуриков усматривает в «Скифах»), давшую бой Руси варяжской. При этом полем битвы была славянская душа, и Русь печенежья победила. Это видение и неизбежное признание наличия «печенежьих» элементов в природе русского человека всё же, конечно, не помешало Гумилёву резко возразить Блоку на его «евразийскую саморекомендацию». «Гумилев ответил тем, что, повернувшись лицом к Западу, называет Швецию, из которой пришел к нам сломивший „печенега“ „суровый муж“ Рюрик, „нашей родной сестрой“. Но не в этой этнографической генеалогии суть и центр спора — или не только в ней. „Евразийская“ революция, возненавидевшая дело Петра, и заколотившая руками Ленина „окно в Европу“, Петром прорубленное, для Гумилева не „братский пир труда и мира“ и не „новая эра“, а томительный бред, в который „опять поникла, как вчера“ Россия. Революция не какой-то шаг <...> вперед, а провал в какое-то доисторическое прошлое великой страны, которая была подъята „для славы, силы и победы“, т. е. всего того, что воспел Пушкин». Соотнеся пушкинское стихотворение «Олегов щит» с гумилёвскими строками, Цуриков писал: «„Швеция“ <...>, пусть даже не по-пушкински неумеренная в заостренности своих формулировок, выдержана, однако, всецело в пушкинской традиции „славы, силы и победы“ России. Но, мало этого, являясь одним из откликов Гумилева на революцию 1917 г., она совершенно явно продолжает мотив <...> пушкинского стихотворения». «Сличая эти вещи, — писал далее Н. А. Цуриков, — невольно начинаешь думать, что „Швеция“ написана Гумилевым непосредственно после прочтения Пушкина, прямым продолжением его темы, — до того разительно сходство этих вещей, сходство некоей риторичности обоих стихотворений, их образов, отдельных слов, не говоря уже о полном совпадении размера <...> „Олегов щит“ — по поводу нашей тогдашней неполной политической удачи (имеется в виду русско-турецкая война 1829 г., не завершившаяся взятием Константинополя. — Ред.) с изящно-грустной улыбкой самоутешения в конце, оно именно своим концом, в дни „мира без аннексий и контрибуций“, спустя почти 90 лет, и должно было много сказать Гумилеву, русскому воину и патриоту. Несравненно тягчайшие события вызвали и соответствующую по размеру реакцию: вместо грустной улыбки Пушкина, мы имеем у Гумилева уже горькую жалобу и патриотический стон, подлинный стон боли за Россию» (Цуриков Н. А. Заветы Пушкина: Мысли о национальном возрождении России. Белград, 1937. С. 38–40). Как отклик на Революцию «Швеция», спустя почти четверть века после Цурикова, рассматривалась также в других работах (см.: Dombre-Potocki N. L’Exotique et le merveilleux dans la poésie de Goumilev. Неопубликованная докторская диссертация. Paris; Nanterre. P. 87–88).

Если Ю. Л. Кроль видит в «Швеции» предвосхищение некоторых тем «Заблудившегося трамвая» (тревога поэта за судьбу России, восприятие русской государственности, «которая имела в представлении Гумилева варяжское (шведское) происхождение») (см.: Кроль Ю. Л. Об одном необычном трамвайном маршруте («Заблудившийся трамвай» Н. С. Гумилева) // Русская литература. 1990. № 1. С. 213), то Ю. В. Зобнин проводит сопоставление «Швеции» со стихотворением «Мужик». Распутин, по мнению исследователя, «олицетворял собой в поздней историософской лирике Гумилева начало „стихийное“ <...> начало „цивилизации“ символизировалось другой исторической фигурой — Рюриком, некогда победившим славянскую стихийную вольницу деспотической, дисциплинирующей государственной волей. В этом смысле „Мужику“ противостоят стихотворения „шведского“ цикла — „Швеция“, „Стокгольм“, „В Северном море“, „Ольга“. В творчестве Гумилева возникает историософская эмблематика, определяющая полярные начала, взаимодействие которых обусловливает движение русской истории. В стихотворении „Швеция“ констатируется торжество „печенежьего“ хаоса над творческой волей, заложенной Рюриком в русское государство: <цит. ст. 5–8, 17–20>. Тем не менее, победа сил „хаоса“, которую поэт наблюдал в 1917 г. в России, не порождала историософского пессимизма. Напротив, для него это было „вызовом“, брошенным историей творческим, аристократическим силам русского народа, поводом для формирования в русской среде „рыцарства“, которое должно защитить и продолжить дело, начатое Рюриком» (Зобнин Ю. В. Странник духа (О судьбе и творчестве Н. С. Гумилева) // Русский путь. С. 49).

Альбом Струве — альбом стихов, составленный Гумилёвым в 1917–1918 гг. и оставленный им Б. В. Анрепу перед отъездом из Лондона в Россию; ныне в архиве Г. П. Струве в Гарварде (США).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».