Содержание

Примечания

Эйхенбаум об «измене Музе Дальних Странствий», Верховский, Волков (1952) об «упаднических мотивах», Тагер о пересмотре credo, Хихадзе о Лермонтове, Панкеев о «высоком косноязычье».

Комментарий к стихотворению «Я не прожил, я протомился…».

О значении этого стихотворения в творческой эволюции Гумилёва писал Б. М. Эйхенбаум: «…недаром совсем трагическим, совсем необычным становится стиль Гумилева в стихотворении, которое кажется мне наиболее цельным, наиболее напевным из всего сборника: <цит. ст. 1–8>. Это ли не измена Музе Дальних Странствий? Он раскаивается, что взлюбил сушу и море. Жизнь предстала ему, как дремучий сон бытия — это ли словарь акмеиста-конквистадора?» (Эйхенбаум Б. М. Новые стихи Н. Гумилева // Русская мысль. 1916. № 2. Отд. III. С. 19). Его поддерживал Ю. Верховский: «В начале этого второго периода (творческого развития Гумилева. — Ред.) поэт, как бы перешагнув рубеж, задумчиво и „молитвенно“ отмечает пройденные полпути: <цит. ст. 1–4>. Он тоскует с „тихой и грустной думой“ о непреодоленной „молодой силе“: <цит. ст. 13–16>» (Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 118). Иначе стихотворение трактовалось в последующие годы. «Чувство боли и ущерба характерно для всего творческого пути Гумилева. Он пугается своих „дум“, которые как „коршуны“ „зловеще и угрюмо“ „требуют мести“. Поэт грустит у „сонной заводи“, где „днем так приятно плавать, а вечером плакать“. Даже в сборнике „Колчан“, где собраны стихи наиболее „оптимистического“ периода Гумилева — кануна и начала империалистической войны — упаднические мотивы звучат рядом с „бодрыми“. В стихотворении „Счастье“ он обращается к богу с вопросом: „За что же?“ — предчувствуя, что бог „отринет“ „бедную душу“ поэта. В другом стихотворении этого сборника Гумилев подводит мрачные итоги своему жизненному пути: <цит. ст. 1–8>» (Волков А. А. Очерки русской литературы конца XIX и начала XX веков. М., 1952. С. 464). О мотиве самоосуждения в этом стихотворении рассуждает Е. Б. Тагер, цитируя ст. 1–12: «Речь идет, понятно, не просто о противопоставлении земной любви христианской аскезе; в религиозной оболочке стихотворения Гумилев предпринимает своего рода пересмотр собственного идейно-художественного credo. Влюбленность в „сушу и море“, „самоценность“ любого явления, любой данности утрачивает значение важнейшей заповеди художника, наоборот, осознается ее ущербность перед „горним светом“, то есть некими высшими ценностями, существование и превосходство которых не может не признать поэт. В то же время он не в силах — да в тайне и не хочет — вырваться из сладкого плена, стряхнуть „дремучий сон бытия“: „Но любовь разве пламень малый, что ее легко погасить?“» (Тагер Е. Б. Модернистские течения и поэзия межреволюционного десятилетия // Русская литература конца XIX — начала XX вв.: 1908–1917. М., 1972. С. 292–293). На связь «лермонтовско»-задумчивых интонаций («Молитва») с этим стихотворением указывала Л. Хихадзе (Хихадзе Л. Гумилев и Кавказ // Литературная Грузия. 1988. № 12. С. 119); о достижении «высокого косноязычья», когда Гумилёв окончательно выходит на собственный путь, когда «путь „конквистадора“ в том его виде, как до сих пор, уже отринут окончательно», утверждает И. А. Панкеев (Панкеев И. А. Посредине странствия земного // Гумилев Н. С. Избранное / Сост., вст. ст., коммент. И. А. Панкеева. М., 1990. С. 29).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».