Как "заблудившийся трамвай" превратился в "трамвай-убийцу"

теги: стихи, Заблудившийся трамвай, анализ, исследования

Появление трамваев как нового транспортного средства на улицах российских городов в начале XX века сразу же нашло отражение в художественной литературе, положив начало трамвайной теме, и породило "миф о трамвае” (Тименчик Р. Д. К символике трамвая в русской поэзии// Учён. зап. ТГУ. Вып. 754. Тарту, 1987. С. 135-143).

Поэты "серебряного века" описывали трамвай как непременный атрибут современной цивилизации, несущий в себе анималистские, натурфилософские, астральные ассоциации: усталый и сонный, с мордой и глазами, обладающий душой и речью, похожий на передвижной зверинец, на комету или звезду, на дракона и жар-птицу, причастный к природным стихиям, уподобленный планете Земля и ведомый Ваго-новожатым-Временем.

Трамвайная тема стала настолько популярной, что подверглась шутливому и ироническому обыгрыванию поэтами-сатириками; см., например, у Саши Чёрного: "Наш трамвай летел, как кот, / Напоённый жидкой лавой. / Голова рвалась вперёд, / Грудь назад, а ноги вправо" ("Пуща-Водица", 1911).

Квинтэссенцией этих образных представлений явился "Заблудившийся трамвай" Николая Гумилёва (1920), который из петербургских улиц и переулков вырывается на просторы земного шара и Космоса, в "бездну времён”. Он мчится как буря по кругосветному маршруту (Россия, Европа, Африка, Азия - Нева, Сена, Нил, Бейрут, Индия), преодолевая пространства наподобие гоголевской тройки: "летел трамвай", "в воздухе огненную дорожку он оставлял", "за мостом летит на меня", "мы проскочили", "мы прогремели по трём мостам", "звоны лютни”, "дальние громы" - и "гремят мосты", "гремит и становится ветром разорванный в куски воздух", "летит мимо всё, что есть на земле”, "чудный звон" колокольчика, "молния, сброшенная с неба .

Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы, -
Передо мною летел трамвай. (...)

Мчался он бурей тёмной, крылатой.
Он заблудился в бездне времён...
Остановите, вагоновожатый.
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.

А затем из земных пределов трамвай попадает в "зоологический сад планет" и снова возвращается в Петербург - к Медному всаднику и Исаакиевскому собору: "Всадника длань в железной перчатке / И два копыта его коня", "Верной твердынею православья/ Врезан Исакий в вышине...". И тогда же происходит путешествие во времени - биографическом и историческом: видится нищий старик, "что умер в Бейруте год назад", потом "дощатый забор" в переулке и дом в три окна, в котором когда-то жила Анна Ахматова; вспоминается невеста Машенька, ткавшая жениху ковёр, - возможно, намёк на рано умершую кузину поэта Машу Кузьмину-Караваеву, в которую он был влюблён. И вдруг автобиографическое время сменяется историческим, и мы переносимся в восемнадцатое столетие и вместе с героем отправляемся на аудиенцию к императрице.

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Этот эпизод, по мнению современного исследователя Ю. В. Зобнина ("Заблудившийся трамвай" Н. С. Гумилёва: К проблеме дешифровки идейно-философского содержания текста// Русская литература. 1993. №4. С. 176-192), перекликается не столько с "Капитанской дочкой" Пушкина, сколько с биографией Державина, который вынужден был покинуть тяжело больную жену и явиться к Екатерине II. Автор статьи выявляет в гумилёвском стихотворении аллюзии, восходящие к "Божественной комедии" Данте: трамвайное странствие напоминает сначала сошествие в ад в сопровождении Вожатого (отсюда дважды повторенная просьба остановить вагон), а дальше благодаря встрече с Машенькой-Беатриче - через муки чистилища вознесение в рай: "Понял теперь я: наша свобода / Только оттуда бьющий свет...". Однако, на мой взгляд, ад у Гумилёва связан не с юношеским безбожием и не с горьким осуждением прежней жизни, как в пушкинском "Воспоминании" ("И с отвращением читая жизнь мою..."), а с жуткой фантасмагорической картиной продажи мёртвых голов в зеленной лавке.

Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят - зеленная, - знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Побудительным толчком к созданию этой картины мог послужить мотив отрезания головы в трамвайном мифе (Р. Д. Тименчик), но скорее всего в ней отразилась атмосфера массовых убийств в годы гражданской войны, когда человеческая жизнь ценилась "дешевле пареной репы" (здесь - капусты и брюквы). К тому же в роли палача выступает не трамвай, как у В. Шершеневича, В. Ходасевича, позднее в "Мастере и Маргарите" М. Булгакова, а лавочник, звероподобный и красномясый. Ящик с отрубленными головами заставляет припомнить груду черепов в "Апофеозе войны" В. Верещагина (1871). Гумилёвское апокалиптическое видение тем более поражает и ужасает нас, поскольку поэт как будто бы предрекает свою скорую насильственную смерть (через год - в августе 1921) и заранее заказывает панихиду: "Там отслужу молебен о здравьи / Машеньки и панихиду по мне".

Непосредственным откликом на гумилёвское стихотворение и на гибель поэта были стихи Владимира Набокова (В. Сирина) "Трамвай" и "Памяти Гумилёва" (1923). В первом трамвай летит через "неживую" ночь, "огнями ночь пробив", "спереди - горящее число", "стёкла - озарённые иконы", окружённый светом и полыхающей зарницей, а крылатые перезвоны и гром колёс сравниваются со взрывом песнопений. Во втором умерший Гумилёв беседует с Пушкиным "о летящем медном Петре и о диких ветрах африканских".

Рассматривая стихотворение Н. Гумилёва в контексте русской литературы начала века, Р. Д. Тименчик делает следующий вывод: «Вобрав в себя многие черты предшествующей культурно-бытовой феноменологии трамвая, "Заблудившийся трамвай" надолго определил восприятие этого объекта городского пейзажа в отечественной словесности» ("К символике трамвая в русской поэзии". С. 141). И вряд ли случайно, что в романе Б. Пастернака "Доктор Живаго" внезапная смерть настигает Юрия Андреевича в конце августа и в неисправном трамвае?..

Довольно устойчивой оказалась традиция анимизации трамвая, которая в 20-е годы проявилась в детских стихах Осипа Мандельштама ("Два трамвая" и "Сонный трамвай"), где трамваи то разговаривают друг с другом, с лошадьми и с вожатым, то "словно гуси поворачиваются"; один молодой и глупый трамвай-ротозей и горемыка ослеп на один глаз, а другой "завтракает вилкой на улицах больших".

Я сонный, красноглазый.
Как кролик молодой,
Я спать хочу, вожатый:
Веди меня домой.

Последующие поколения поэтов сравнивали трамваи и с животными, и с птицами, и с людьми: "И, выкатив свои глаза, / трамваи красные сторонятся, / как лошади - когда гроза" И "сходят с рельс. / И, словно жаворонки, / влетают в старые дворы" (Булат Окуджава. "Трамваи"), "трамваи - красные быки (...) Крупнорогатый скоп скота", "У них, быков (как убежать в луга?), сумели всё отнять" (Виктор Соснора. "Трамваи"), "-Вот это трамвай! / Словно окунь, ушедший с крючка: весь пятнистый, огнистый" (Белла Ахмадулина. "Ёлка в больничном коридоре"), "Трамваи расходятся, как всегда,/ Кланяясь стрелочникам дежурным" (Михаил Луконин. "Утро"), "Последний трамвай, / Отшумев проводами, / Ушёл, закачался / Вдали фонарём" (Вл. Соколов. "Бродя и гадая...").

У Б. Окуджавы в "Телеграфе моей души" (1959) трамваи приобретают постоянный эпитет "красные":

Лишь ползут из тишины,
сердце разрывая,
как извозчики войны,
красные трамваи.

А в стихотворении "Красные цветы" (1963) включаются в различные ассоциативные ряды:

О эти красные цветы!
Я от земли их отрываю.
Они как красные трамваи
среди полдневной суеты.

(Окуджава Булат. Стихотворения. М., 1984. С. 62, 128).

Если в детских стихах О. Мандельштама трамваи ведут себя по-детски, то у поэта-верлибриста Вячеслава Куприянова они взрослеют и обзаводятся потомством. О таком трамвае рассказывается в стихотворении "Трамвайное кольцо": ради детей он возит взрослых по кольцу целыми днями, а ночью возвращается домой, привозя забытые в вагоне огрызок яблока и прочитанную газету.

И дети ему говорят:
когда мы станем большими,
мы станем ракетами
и улетим
на большое яблоко в небе,
пусть оно не станет огрызком.
Пусть тогда и о нас
напишут в свежих газетах.

(Куприянов Вячеслав. Жизнь идёт. М., 1982. С. 26).

Разве это не о нас с вами, забывших собственные мечты, и не о наших детях, жаждущих полноценной жизни?

Другая традиция "универсальной аллегоризации" трамвая (Р. Д. Тименчик) после H. Гумилёва обнаруживается прежде всего в поэзии О. Мандельштама. У него трамваи перестают быть только приметой повседневного городского быта, а становятся знаком "эпохи Москво-швея", когда торжествует хамство, царит советская коммуналка, и все живут в тесноте и в обиде: "Бестолковое, последнее Трамвайное тепло" (1925), "Я трамвайная вишенка страшной поры" (1931), «Ещё меня ругают за глаза / На языке трамвайных перебранок, / В которых нет ни смысла, ни аза: / "Такой-сякой!”» (1931).

Мотив убийства в связи с трамвайной темой - с прямой ссылкой на Н. Гумилёва - подхватывает Иосиф Уткин в стихотворении "По дороге домой'(1929), в котором "рельсы бросаются под трамвай с настойчивостью самоубийц", "конвейер Тверской" ведёт "к побоищам площадей", и невозможно прорвать "чёртов мост". А когда проезжаешь возле Староваганьковского кладбища, то деревья "Русского сада" и крикливое "московское вороньё" приводят на память строки гумилёвского "Заблудившегося трамвая":

Среди индустрии:
"Вороний грай”,
И "Машенька",
И фасад.
И вот он -
Гремит гумилёвский трамвай
В Зоологический сад.

(Уткин Иосиф. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1966. С. 115).

Далее следует попытка поспорить с Н. Гумилёвым и противопоставить его экзотическим видениям и странствиям новые устремления эпохи индустриального строительства, "огня, и желчи, и мужества”.

Но я не хочу
Экзотических стран.
Жирафов и чудных трав!
Эпоха права:
И подъёмный кран -
Огромный чугунный жираф.

Позднее с трамвайной темой свяжет трагический 1937 год Е. Винокуров ("Трамвай", 1965), когда, по детским воспоминаниям, комнату, "будто бы истеричку, с утра колотило от трамваев, несущихся вскачь за окном", днём она сотрясалась "дрожью проходивших трамваев", а ночью в наступившей тишине все прислушивались к дверным звонкам.

Особенно близок по своей символике к гумилёвскому стихотворению "Вечный трамвай" Ю. Кузнецова (1966), в котором сопоставлены два образа, сменяющие друг друга. Первый - звездолёт, летящий в ледяном пространстве, с пассажирами, тоскующими по "утраченной земле" и создавшими в вечном корабле "иллюзию земного пребыванья".

Но ни один не пожелал признаться
В том, что за плёнкой опытной мечты
Зияет леденящее пространство.
Бессмысленная бездна пустоты.

Второй - "перенаселённый" трамвай, едущий "на земле душистой и зелёной" мимо заборов (у Н. Гумилёва, напомню, "дощатый забор"), крыш, прохожих, - впереди дальний свет, позади "метеоры замыкают след".

Выхватывает луч забор и крышу.
Прохожих в профиль. Но молчит народ.
И - по кольцу, и - по второму кругу.
Никто не сходит. Всех людей трясёт.

(Кузнецов Юрий. Стихи. М., 1978. С. 65).

И тот, и другой "транспорт" вмещают в себя земное и небесное начала, оба движутся по бесконечному кругу и обречены на вечность. Ю. Кузнецов отказывается от гумилёвской конкретности и индивидуальности: вместо "я", личных впечатлений и переживаний - всеобщность (мы, люди), вместо "бездны времён" - "бездна пустоты". И на земле, и в космосе "хитрое кружение", молчание и безысходность-без смысла и конца.

Иную вариацию на тему "Заблудившегося трамвая" даёт Александр Кушнер в стихотворении "Сон": сначала его трамвай едет по знакомому городу - Ленинграду ("Я ли свой не знаю город?"), потом куда-то сворачивает и начинает блуждать и кружить - мост, канал, сад, мост, канал. Поэту кажется, что это чья-то шутка или ловушка, он чувствует, как и гумилёвский герой, что ему не выбраться отсюда, а окружающий мир его страшит ("Почему мне стало жутко...").

Этот сад меня пугает,
Этот мост не так мелькает,
И вода не так бежит,
И трамвайный бег бесстрастный
Приобрёл уклон опасный,
И рука моя дрожит.

(Кушнер Александр. Письмо. Стихи. Л., 1974. С. 28).

Как у Н. Гумилёва, возникают космические мотивы: "Слева тучу обгоняю, / Справа в тень её вхожу”, "Мы похожи на комету...”. А вагоновожатый не просто безответен, но "слеп и глух". Как и Н. Гумилёв, А. Кушнер пользуется местоимениями "я" и "мы", и его стихотворение также начинается с действий лирического героя: "Я поднял ворот. / Сел в трамвай полупустой" и "Шёл я по улице незнакомой” (ср. с кушнеровским зачином-откликом: "Я ли свой не знаю город?") (...) Как я вскочил на его подножку, / Было загадкою для меня" (для А. Кушнера загадки объявятся позже, когда "всё смешалось", но по-прежнему в пределах города - "Где Фонтанка? Где Нева?”, а не всего земного шара). В гумилёвском сюжете "мы" присутствуют лишь при перечислении географических координат всесветного путешествия - мы обогнули, мы проскочили, мы прогремели, бросил нам вслед; в кушнеровском же повествовании "я" заменяется "мы" во второй его половине и остаётся даже тогда, когда трамвай опустел и все пассажиры исчезли: "Вид у нас какой-то сирый. (...) Никого в трамвае нету". Коллективному персонажу предстоит встреча не с любимой женщиной, как у Н. Гумилёва, а со всеми, "кому мы были рады / В прежней жизни дорогой", и они мчатся с нами рядом, "плачут, машут нам рукой" - и отстают.

Им не видно за дождями,
Сколько встало между нами
Улиц, улочек и рек.
Так привозят в парк трамвайный
Не заснувшего случайно,
А уснувшего навек.

Дочитав стихотворение до конца, мы возвращаемся к его заглавию "Сон" и задумываемся: то ли ночное блуждание трамвая было сновидением, то ли эта трамвайная поездка символизирует человеческую жизнь - в духе гумилёвской "заблудившейся” души. Однако у Н. Гумилёва душа умирает и воскресает, страдает и любит: "И трудно дышать, и больно жить...", "Машенька, я никогда не думал, / Что можно так любить и грустить". А у Кушнера сон житейский оборачивается смертным сном, заканчивается трамвайный маршрут - завершается жизнь.

Опирается на гумилёвский источник и Олег Чухонцев ("Бывшим маршрутом", 1973), и его трамвай летит, и гремит, и рождает воспоминания, но проходит по московским улицам, по неизменному, давно известному пути - мимо Зоопарка, Тишинского рынка, Ваганьковского кладбища (вероятно, тот же маршрут, что и у Иосифа Уткина): "и пыль, крутясь, вдогонку понеслась, / и ветер, ветер... И жалеть не надо!" Но, погружаясь в прошлое, вспоминая детство и отрочество, мать и отца, поэт не может не жалеть и не грустить: "Я оторвался от своих корней..." (явно есенинские нотки). Не стремится он остановить трамвай - "Скрипи, трамвай, греми в кольце железном!", хотя и завидует тем, кто способен сменить "осточертевшую колею".

Скрипи-греми! Счастлив, кому дано
из колеи осточертевшей выпасть
и время на ходу остановить!

(Чухонцев Олег. Из трёх тетрадей: Стихи. М., 1976. С. 112).

Трамвай О. Чухонцева - трамвай памяти, но последняя внезапно перестаёт ощущаться как своя: "и эта память мне уже чужая, / и я уже другой...", и всё же что-то мучит и тревожит.

      Но что же, что
издалека томит, не отпускает,
а кружит, кружит? Что за дикий бег?
Куда летит трамвай, и жизнь, и время?

Не происходит ли в жизненной гонке разрыв с прошлым, утрата собственной личности: "Я мир искал, а потерял себя...". Такой итог противоположен гумилёвскому - обретение себя в любви. А "машина времени" возвращается в сегодняшний день, и герой слышит прозаическое обращение:    Эй,    гражданин,    не    мешкайте    в    дверях!",  и  элегический вздох о безвозвратно ушедшем и утраченном звучит в финале.

Проходит все, и только остаётся
неслышный шелест, только шум в ушах...

В машину времени, но не биографического, а исторического, превращается "Трамвай-убийца" (1987) Юнны Мориц, которая по-своему трансформирует гумилёвский мотив отрезанных голов. В "мучительной пантомиме", как в замедленной съёмке, движется "запущенный с горы" трамвай, давя и убивая бесчисленные жертвы -не людей, а "человечину". Речь идёт не о случайной катастрофе, а о системе расправы с инакомыслящими, ибо трамвай специально был обучен и нацелен на "запах мысли".

Передо мной трамвай. Трамвай-убийца,
суставчатый, запущенный с горы,
науськанный на запах мысли,
он гнался и давил, он из любой дыры
выслеживал, его колеса перегрызли
так много человечины...

(Мориц Юнна. В логове голоса: Книга стихотворений. М., 1990. С. 176).

Вынырнув из беспамятства и забвения, с которыми "жить блаженней", поэтесса понимает, какой ужас таится в нашей недавней истории, но не знает, кто преступник и кто должен понести наказание и возмездие, с кого спрос - "с трамвая! с рельсы ржавой? с дуги? руля? рубильника? с колёс, раскрученных великою державой?". Ответ найден, но не приносит облегчения.

Я назвала тебя... И что теперь?
За всех раздавленных -
научно углубиться в твои колесики, косящие на дверь?..
в колесики твои, трамвай-убийца,
по всем законам неподсудный зверь?

Трагически-неразрешимые вопросы надрывают сердце. Увы, чудовищный механизм массовых казней неподсуден...

Не менее трагичен амбивалентный образ "вагона" у Наума Коржавина ("Вагон", 1989), вбирающий в себя свойства трамвая, поезда и автомобиля ("грохот железный", "пар, и жар, и дым", "моторы перенапряжены", "гремя неутомимо") и ведущий своё происхождение от пушкинской "Телеги жизни", откуда взят эпиграф "А время гонит лошадей". То есть символом нашей жизни выступает движение на любом транспорте - от кареты до ракеты. И езда в них также обобщена: едет не индивидуальный пассажир, а все мы, входя и выходя не на остановках - на ходу и живя в вагоне всю жизнь.

И жили в нём, терпя беду, -
Всю жизнь... Всё ждали... Ждать устали...
И вот выходим на ходу,
Отпев - забыв, чего мы ждали.

(Коржавин Наум. Время дано: Стихи и поэмы. М., 1992. С. 171).

Если трамваи предшественников проносились на земле и в космосе, в "бездне времён" и "бездне пустоты", то коржавинский вагон не в силах вырваться "из пут земного притяженья" и времени, он летит в нашем присутствии, на наших глазах в одном направлении - вниз, в земную бездну. Поэт нагнетает понятия, обозначающие падение: вниз (2 раза), бездна (2 раза), под уклон, пропасть и, наконец, ад, подчёркивая, что мы осознаём этот путь лишь "на пороге вечной ночи".

Но путь был только под уклон.
И на пороге вечной ночи,
Отпав, мы видим - наш вагон
Не вверх ползёт, а вниз грохочет.

Кошмар не кончается нашей смертью: падение продолжается, а в вагоне находятся наши дети и внуки:

Вразнос, всё дальше, в пропасть, в ад.
Без нас. Но длятся наши муки...
Ведь наши дети в нём сидят
И жмутся к стёклам наши внуки.

Не правда ли, так и хочется крикнуть гумилёвские слова: "Остановите, вагоновожатый, / Остановите сейчас вагон"!.. Но некого звать, и никто не поможет...

Так эпоха накладывает отпечаток на трамвайную символику, и меняются лики трамваев: от "заблудившегося" в пространстве и во времени к "вечному", от трамвая из детства к "трамваю-убийце" и вагону, несущемуся в ад. Видоизменяются и аспекты трамвайной темы - интимно-личный, общественно-политический, философский; и жанровые ореолы: элегия, медитация, антиутопия; и тональность-от трагической (Борис Чичибабин. "Уходит в ночь мой траурный трамвай") до насмешливой, чуть ли не юмористической:

В трамвай, что несётся в бессмертье,
попасть нереально,поверьте.
Меж гениями - толкотня,
и места там нет для меня.

В трамвае, идущем в известность,
ругаются тоже и тесно.
Нацелился, было, вскочить...
Да, чёрт с ним, решил пропустить.

(Рязанов Эльдар. Внутренний монолог. М., 1988. С. 18).

Однако в современной поэзии трамваи всё чаще упоминаются и воспринимаются как бытовая деталь минувших и уходящих дней: "Время движется, и трамваи / в одиночестве под Москвой, / будто мамонты, вымирают" (Ярослав Смеляков), "А в Москве - допотопный трамвай, / Где прицепом старинная конка" (Давид Самойлов), "вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно, / но никто не сходит больше у стадиона" (Иосиф Бродский), "как осторожен ход трамваев тяжкий" (Вл. Соколов). И свои символические функции они зачастую передают другим

транспортным средствам - автобусам, поездам, электричкам ("Электричка - символ, знак" Бориса Слуцкого, "На остановке автобусной" Вл. Соколова, "Деревянный вагон" Давида Самойлова, "Курьерский поезд" Глеба Горбовского, "Спрямлённые пути" Дмитрия Бобышева, "Последняя электричка" Андрея Вознесенского, "В предгорьях Альп-автобус, то бишь" Александра Межирова и др.). Значит ли это, что, уходя из жизни, трамваи покидают и поэзию?

Исчерпан ли "миф о трамвае"? Кто знает...