Я сам над собой насмеялся…

При жизни не публиковалось. Печатается по Посмертный сборник (Пг., 1923). Впервые: Посмертный сборник (Пг., 1922). Автограф с вариантами (черновой текст, трудночитаемый, с нерегулярной пунктуацией) — архив Лукницкого; после ст. 8 Гумилёвым снята (зачёркнута) строфа: «Там плавают солнца, что живы / Одною твоей теплотой / И в ритмах поющих созвучий / Волнение крови твоей»; после ст. 9 зачёркнут начатый стих: «Все люди». Датируется 1 августа 1921 г. по воспоминаниям Н. Н. Берберовой (см.: Берберова Н. Н. Курсив мой: Автобиография. В 2 т. New York, 1983. Т. 1. С. 135–137).

Перевод на английский язык («I played a joke on myself…») — Nikolay Gumilyov. The Pillar of Fire and Selected Poems / Transl. by Richard McKane. London, 1999. P. 216.

О создании данного стихотворения рассказывается в воспоминаниях Н. Н. Берберовой, в августе 1921 г. — участницы поэтической студии Гумилёва «Звучащая раковина»: «Студия помещалась в Доме Искусств. Был вторник, 2 августа. <...> Когда все ушли, он удержал меня, усадил опять и показал черную тетрадку. „Сегодня ночью, я знаю, я напишу опять, — сказал он, — потому что мне со вчерашнего дня невыносимо грустно, так грустно, как давно не было“. И он прочел стихи, написанные мне на первой странице этой тетради: <цит. ст. 1–20>. Я чувствовала себя неуютно… рядом с этим человеком, которому я не смела сказать ни ласкового, ни просто дружеского слова. Я поблагодарила его. Он сказал: и только? Он, видимо, совершенно не догадывался о том, что мне было и неловко, и неуютно с ним. <...> И я больше никогда не встретилась с ним, потому что на рассвете 3-го, в среду, его арестовали. — Я нашел среди бумаг Николая Степановича, — сказал мне через месяц Георгий Иванов, — черную клетчатую тетрадь, в ней записано всего одно стихотворение. Вы знаете про эту тетрадь? — Да, — ответила я. — Хотите ее получить? Но как я не могла принять от Гумилева книг, так я не могла принять его стихов. Я поблагодарила Иванова и отказалась» (Берберова Н. Н. Курсив мой. Нью-Йорк, 1983. Т. 1. С. 135–138). «В канцонах и примыкающих к ним по образности и теме стихотворениях, — пишет Вяч. Вс. Иванов, — Гумилев ближе всего к традиции Блока; он, по сути, приближается к воспеванию не просто женщины, а дантовской Беатриче или Вечной Женственности по стилистике нерифмованных стихов, быть может, напоминая будущего Лорку. Из этих стихотворений едва ли не характернее других написанное перед самым концом в августе 1921 г. <цит. данное ст-ние>. Эта поэзия видений по сути своей выходила за рамки, очерченные ранним акмеизмом, и тяготела к образности великого символиста Блока, то даже к крайностям футуризма или сюрреализма» (Иванов Вяч. Вс. Звездная вспышка (Поэтический мир Н. С. Гумилева) // Гумилев Н. Стихи. Письма о русской поэзии / Вст. ст. Вяч. Вс. Иванова. М., 1989. С. 21–22). Символика, сопровождающая образ героини стихотворения, очень напоминает символику новгородской иконы «Софии, Премудрости Божией», описанной о. Павлом Флоренским в «Столпе и утверждении Истины»: «Центральною фигурою композиции является ангелообразная фигура в царском далматике, с бармами и омофором. Длинные волосы ее не вьются, но падают на плечи. Лицо и руки ее — огненного цвета, за спиною — два большие огневидные крыла, на голове — золотой венец в виде зубчатой стены. <...> Это и есть София. <...> По сторонам Софии, на отдельных подножиях, благоговейно предстоят: справа — Божия Матерь, слева Иоанн Предтеча. Иногда <...> они, по аттракции атрибутов, тоже изображаются крылатыми. Оба они — в нимбах, но уже не золотых <...>, а зеленовато-голубых. Божия Матерь поддерживает руками <...> как бы зеленоватую сферу под звездами, в которой находится Младенец-Спаситель, окруженный шестиугольной звездой» (Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины. Т. 1 (1). М., 1990. С. 372–374).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».