Священные плывут и тают ночи,
Проносятся эпические дни,
И смерти я заглядываю в очи,
В зеленые, болотные огни.
Она везде — и в зареве пожара,
И в темноте, нежданна и близка,
То на коне венгерского гусара,
А то с ружьем тирольского стрелка.
Но прелесть ясная живет в сознанье,
Что хрупки так оковы бытия,
Как будто женственно всё мирозданье,
И управляю им всецело я.
Когда промчится вихрь, заплещут воды,
Зальются птицы в чаяньи зари,
То слышится в гармонии природы
Мне музыка Ирины Энери.
Весь день томясь от непонятной жажды
И облаков следя крылатый рой,
Я думаю: «Карсавина однажды,
Как облако, плясала предо мной».
А ночью в небе древнем и высоком
Я вижу записи судеб моих
И ведаю, что обо мне, далеком,
Звенит Ахматовой сиренный стих.
Так не умею думать я о смерти,
И всё мне грезятся, как бы во сне,
Те женщины, которые бессмертье
Моей души доказывают мне.
Впервые: Биржевые ведомости. 1915. 1 февраля (№ 14646, утренний выпуск). Автограф — архив Лозинского. Датируется концом 1914 — началом 1915 г. по датировке В. К. Лукницкой (Лукницкая В. К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 182), с учётом времени публикации и биографических данных о поездках с фронта в Петроград (см.: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1991. С. 390).
И. Оксенов в начале своего критического обзора литературы 1915 г. дал высокую оценку этого стихотворения: «…вот, например, эстетизма в России больше нет, ибо эстетизм сейчас был бы кощунством. Н. Гумилев, глава акмеистов, побывал на войне, написал прекрасные стихи, в которых совсем нет любования какой-нибудь изысканной красотой. Мы хотим привести его строки, которым присуждена вечность: <цит. ст. 25–28>. Тоска по невозможному и немыслимому, искания Бога, тоска по лучшей жизни, которая наступит „через 300 лет“, стремление к идеальному женскому образу — вот настроения, владеющие русской литературой с чеховских времен» (Оксенов И. Литературный год // Новый журнал для всех. 1916. № 1. С. 57). В дневнике П. Н. Лукницкого (март 1926 г.) читаем: «До вчерашнего дня А<нна> А<ндреевна> смутно чувствовала его (Вийона. — Ред.) влияние на Гумилева, знала, что оно есть, но не знала, в чем именно оно выражается. Вчера она уловила это. И вот — что именно: у Виллона есть строки, где он перечисляет женские имена и говорит об их смерти. <...> Эти строки несомненно повлияли на стихотворение Гумилева „Священные плывут и тают ночи“ — в котором есть такое же перечисление имен (И. Энери, Ахматова, Карсавина) и Гумилев говорит о смерти. Но уже не об их смерти, — а о своей собственной. (И этот прием перенесения чего-либо относящегося у влияющего поэта к 3-ему лицу на себя — в своих стихах — известен за Гумилевым.) Кстати. В тех же строках Виллона есть и „сиренный голос“ — „Voix de sirène“» (О Гумилеве: Из дневников П. Лукницкого / Публ. В. К. Лукницкой, примеч. В. К. Поливанова // Литературное обозрение. 1989. № 6. С. 88). Т. В. Адамович-Высоцкая рассказала о вечерах в родительском доме, где собирались известные поэты, музыканты, художники. В их числе упоминается и Ирина Энери. В комментарии к публикации её воспоминаний отмечено: «Быть может, об этих вечерах Гумилев вспоминал в своих военных стихах „Священные плывут и тают ночи…“» (Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л., 1991. С. 89, 251). Эту версию развивает И. Панкеев: «Стихотворение „Священные плывут и тают ночи…“, не вошедшее затем ни в один из авторских сборников, не случайно было прочитано в „Привале комедиантов“ наряду со стихами о войне. Ибо здесь грусть по былому смешивалась с уверенностью в себе, а все это увязывалось с самыми светлыми именами в биографии поэта и с самыми теплыми воспоминаниями, в свою очередь связанными с этим подвальчиком, с этим кабаре…» (Панкеев И. А. Николай Гумилев. М., 1995. С. 85). Р. Д. Тименчик пишет о ярком впечатлении, какое производили на современников батальные сцены у Гумилёва, в том числе «каталог образов смерти» в данном стихотворении (см.: Тименчик Р. Д. «Над седою, вспененной Двиной…»: Н. Гумилев в Латвии // Даугава. 1986. № 8. С. 116). Общефилософскую трактовку стихотворения предлагает Ю. В. Зобнин: «В стихотворении „Священные плывут и тают ночи…“ — катарсический выход из того же исконного единства — противостояния жизни и смерти основывается на утверждении безусловной победы жизни: человек оказывается так тесно связан с существующим вечно миром, что, даже умерев физически, он продолжает жить, бессмертный в той любви, которую он оставил после себя в мире: Так не умею думать я о смерти, / И всё мне грезятся, как бы во сне, / Те женщины, которые бессмертье / Моей души доказывают мне. Война и тут лишь усиливает, концентрирует трагизм, изначально заложенный в существовании мира и человека в мире» (Зобнин Ю. В. Стихи Гумилева, посвященные мировой войне 1914–1918 годов (военный цикл) // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 136).
Ст. 16 — Ирина Энери — сценический псевдоним Горяиновой Ирины Александровны (в девичестве — Сухотина; 1897–1980), пианистки-виртуоза (см.: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 596).
Ст. 19 — Карсавина Тамара Платоновна — см. комментарий к стихотворению «Тамаре Платоновне Карсавиной».
Ст. 24 — «В рукописной тетради „В ста зеркалах“ (РНБ) Ахматова воспроизвела строфу, сделав примечание к эпитету „сиренный“: „au voix de Sirène“ (Villon)» (Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 596). Отталкиваясь от этого комментария М. Д. Эльзона, Н. А. Богомолов называет в качестве возможного источника стихотворения «Балладу о дамах былых времен» Ф. Вийона (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1991. С. 558).
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».
