Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста;
А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!
И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,
Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.
Впервые: «Жемчуга» (1910), с подзаголовком «Сонет»; затем «Жемчуга» (1918). Автограф — архив Лозинского: авторская правка текста издания 1910 г., воссоздающая текст издания 1918 г. Датируется до 16 апреля 1910 г. Перевод на английский язык («Don Juan») — Nikolai Gumilev. Selected Works / Transl. by Burton Raffel and Alla Burago. Albany, 1972. P. 42; на французский («Mon rêve est simple») — La Poésie Russe. Paris, 1965. P. 269.
Резко негативно оценил это стихотворение В. Львов-Рогачевский: «...Дон-Жуан Н. Гумилева “не имел от женщины детей и никогда не звал мужчину братом”. И все-таки смешон этот “мужчина”, посыпающий пеплом “темя”...» (Современный мир. 1911. № 5. С. 342). Совершенно по-иному оценивал фигуру Дон-Жуана, нарисованную Гумилёвым, Н. Оцуп: «В “Дон-Жуане” (“Жемчуга”) последние три строчки поразительны по точности и силе: “Я вспоминаю, что, ненужный атом, / Я не имел от женщины детей / И никогда не звал мужчину братом”. О Дон-Жуане мало кем сказаны в такой сжатой форме слова более убийственно-верные. Не потому ли, что поэт страдал от взятой на себя, но чуждой его чистой мечте роли. Он ведь и перед Мадонной оправдывался, что ведет блудную жизнь только потому, что не встретил Беатриче. Вообще было бы очень несправедливо отказать в прямом благородстве стихам Гумилева о любви» (Гумилев Н. Избранное / Вст. ст. Н. Оцупа. Париж, 1959. С. 23). «...Гумилев не ищет новых форм, но мастерски использует известные. Он обращается к классическим образам, и они получают иное философское толкование. Казалось, что можно извлечь из образа Дон Жуана? О нем написаны были уже десятки произведений. Но поэт находит свой ракурс и показывает страдание души уставшего человека», — писал В. Полушин (Полушин В. Золотое сердце России. Кишинёв, 1990. С. 16). Р. Карпиак, опираясь на теорию О. Мандела о соотнесённости трёх главных начал в образе Дон Жуана — крови, души и интеллекта — с тремя стадиями развития этого образа в эпохи классицизма, романтизма и модернизма (см.: Mandel O. The Legend of Don Juan // The Theatre of Don Juan: A Collection of Plays and Views 1630–1963. Lincoln, 1963. P. 3–33), находит, что в 14 строках данного стихотворения Гумилёву удалось выявить эти три этапа. «В первом четверостишии — классический Дон Жуан Тенорио, “Дон Жуан крови”, искатель приключений и опасностей, мчащийся от одной любовной победы к другой. Во втором можно узнать Дон Жуана манарской легенды (the Don Juan of the Mañara legend), “Дон Жуана души”, порождаемого эпохой романтизма. В шестистишии — еще один портрет героя, современного “Дон Жуана интеллекта”, склонного к самоуглублению и самоанализу. Его дон-жуанство — лишь поверхностная личина, веселая праздничная маска, скрывающая непреходящий страх забвения, одиночества и собственного ничтожества» (Karpiak R. The Sequels to Pushkin’s Kamennyi Gost’: Russian Don Juan Versions by Nikolai Gumilev and Vladimir Korvin-Piotrovskii // Studies in Honour of Louis Shein / Ed. by S. D. Cioran, W. Smyrniw, G. Thomas. McMaster University, 1983. P. 80–81). «Дон Жуан в конце судит себя за то, что по существу он был на земле призраком, а не человеком и нравственная проблематика жизни осталась ему чужда. Поскольку это говорит монах-подвижник, то этим последним судом над собой самим его жизнь уже как бы оправдана» (Ильинский О. Основные принципы поэзии Гумилева. К столетию со дня рождения Гумилева // Записки русской академической группы в США. 1986. № 19. С. 384).
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».
