Больной

Впервые: Вершины. 1915. № 25; затем «Колчан» (1916). Автограф — архив Лозинского, корректура с авторской правкой. Датируется 10 марта — концом мая 1915 г. по датировке В. К. Лукницкой (Лукницкая В. К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 182), с уточнением дат пребывания Гумилёва в госпитале (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1991. С. 391).

Перевод на английский язык («The Sick Man») — Nikolai Gumilev. Selected Works / Transl. by Burton Raffel and Alla Burago. Albany, 1972. P. 69. Перевод на чешский язык («Nemocný») — Nikolaj Gumiljev. Cizí nebe: Výbor básní / Přel. Jaroslav Kabíček. Praha, 1995.

В восприятии современников Гумилёва это стихотворение вызывало разные ассоциации с другими поэтами. Один из них писал: «В пении души растворились и „нежданные и певучие бредни“ „одинокой музы“ „последнего из царскосельских лебедей“: какой-то заглушенный, но глубокий отзыв голосу И. Ф. Анненского всплывает вдруг на поверхность, когда, например, — В моем бреду одна меня томит / Каких-то острых линий бесконечность…» (Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 139). Исследуя стихотворение А. Ахматовой «Широко распахнуты ворота…», Р. Тименчик сделал следующее наблюдение: «Примиренный звон призван опровергнуть предположения о посмертном бытии из гумилевского стихотворения „Больной“… <цит. ст. 3–12>. Полемичен (невольно?) к гумилевскому „Больному“ „Бой часов“ Михаила Лозинского: „Звучишь, как колокол спасенья, / Высокий голос рукотворный. / О еле слышный, о блаженный, / Рожденный сердцем отзвук рая, / Так величав твой зов нетленный. / И тишина в тебе какая! / Ты — вестник, ты ведешь к покою, / К перегрешившему безмолвью, — / К беззвучно-царственному строю / Над буйной родиной и кровью“. Напомним о стихотворной подписи Гумилева Лозинскому на „Колчане“, где он называет Лозинского „изобличитель моей в измене вечному“ и обещает, что в его поэзии настанет „Рим звонов и лучей“» (Тименчик Р. Д. Храм премудрости Бога: стихотворение Анны Ахматовой «Широко распахнуты ворота…» // Slavica Hierosolymitana. Vol. 5–6. 1981. P. 315). В архитектоническом — по отношению к «общей идее» «Колчана» в целом — аспекте рассмотрел стихотворение Гумилёва С. Шварцбанд: «„Дремучий сон бытия“ и „косный сон стихий“, Господь, явившийся „мечтой“, и требование рая, лирическое „я“ и „личины“ людей — такова явь современности, в которой „глас вопиющего в пустыне“ — „бледные слова, затерянные ныне“. Но и „бред“ колоколов Вечности не лучше: <цит. ст. 5–10>. Вот почему без них „бред“ о Вечности оборачивается „злыми, нескончаемыми волнами“. И для „антиномий сознания“ Гумилева (явь — бред) единственным разрешением становится сон примиренья разных стихий: воды („седых морей“) и камня („каменья“)» (Шварцбанд С. «Четвертая книга» стихотворений Н. Гумилева (квазиповествовательный текст: система и организация) // Nikolaj Gumilev. 1886–1986. Berkeley Slavic Specialties, 1987. С. 305).

Ст. 4 — Образ восходит к апокрифическому преданию о сумасшествии К. Н. Батюшкова. На вопрос лечащего врача А. Дитриха: «Который час?» — поэт ответил: «Вечность!» (см.: Батюшков К. Н. Сочинения. СПб., 1887. С. 342). Ср.: «И Батюшкова мне противна спесь: / „Который час?“ — его спросили здесь, / А он ответил любопытным: „Вечность“» (О. Э. Мандельштам, «Нет, не луна, а светлый циферблат…», 1912). О высокой оценке данного стихотворения Гумилёвым в эпоху становления акмеизма см.: Мандельштам О. Э. Полное собрание стихотворений. СПб., 1995. С. 529 (Новая библиотека поэта).
Ст. 11 — Упоминаются пифагорейские символы, позже, в тайных мистических учениях, обратившиеся в символы «первоэлементов стихий».

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».