Кончено время игры,
Дважды цветам не цвести.
Тень от гигантской горы
Пала на нашем пути.
Область унынья и слез —
Скалы с обеих сторон
И оголенный утес,
Где распростерся дракон.
Острый хребет его крут,
Вздох его — огненный смерч.
Люди его назовут
Сумрачным именем: Смерть.
Что ж, обратиться нам вспять,
Вспять повернуть корабли,
Чтобы опять испытать
Древнюю скудость земли?
Нет, ни за что, ни за что!
Значит, настала пора.
Лучше слепое Ничто,
Чем золотое Вчера!
Вынем же меч-кладенец,
Дар благосклонных наяд,
Чтоб обрести, наконец,
Неотцветающий сад.
Впервые: Альманах 17. СПб., 1909, как третье из трёх стихотворений под общим заглавием «Из цикла “Жизнь веков”» (вместе с «Андрогином» и «Варварами»), с вариантами; затем «Жемчуга» (1910); «Жемчуга» (1918). Датируется до 27 ноября 1908 г. по упоминанию в письме к Брюсову: «Я... приглашен <...> в “Семнадцать”...» — и далее по смыслу (Переписка В. Брюсова с Н. С. Гумилевым (1906–1920) // Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. М., 1994. С. 484).
«По-прежнему лирический герой поэта неиссякаемо мужествен. В пути: оголенный утес с драконом — “вздох его — огненный смерч”. Но покоритель вершин не знает отступлений: “Лучше слепое Ничто, Чем золотое Вчера...”» — пишет Л. А. Смирнова, доказывая, что «от прославлений романтических идеалов поэт... пришел к теме исканий собственных и общечеловеческих» (Гумилев Н. С. Избранное / Сост., вст. ст., примеч. Л. А. Смирновой. М., 1989. С. 16). Н. А. Богомолов приводит это стихотворение как пример «цитирования на лексическом уровне» Гумилёвым Ницше, «и возможно, даже без воспоминания о ницшеанских контекстах»: «...В “Жемчугах” есть стихотворение “В пути” со строками: “Лучше слепое Ничто, / Чем золотое Вчера!” Ключевые слова этого двустишия, выдвинутые на первый план, привлекающие внимание читателя и несколько загадочные, без труда отыскиваются в тексте Ницше “Так говорил Заратустра”: “вчера” в уничижительном контексте упоминается там, где говорится о всякого рода “сволочи”; а “ничто” возникает в речах ненавистного Заратустре “проповедника великой усталости”: “Все одинаково, в награду дается ничто, мир лишен смысла, знание удушает”» (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 1. М., 1991. С. 10). С. Л. Слободнюк предполагает, что эта параллель обусловлена полемикой Гумилёва с Ницше: «...Конечные цели “путей” Ницше и Гумилева полностью антагонистичны. Первый ведет своих героев к сверхчеловеку, второй — к обретению “неотцветающего сада” <...> Но сама цель делает невозможным дальнейшее “сотрудничество”, отрицает его: “неотцветающий сад” не может быть уделом сверхчеловека. Добавим, к тому же, что “слепое Ничто” для героев Гумилева всего лишь допустимая, но отнюдь не желательная возможность исхода их предприятия: борьбы с драконом-смертью» (Слободнюк С. Л. Н. С. Гумилев: Проблемы мировоззрения и поэтики. Душанбе, 1992. С. 131–132).
Возможно, в выборе «слепого Ничто» Гумилёв руководствовался теорией «мэонизма» Н. М. Минского (стремление к «ничто») — одной из популярных в идеологии символизма. Помимо того, стихотворение чрезвычайно тематически близко к эпизоду с Улиссом в «Божественной комедии» Данте: «О братья, — так сказал я, — на закат / Пришедшие дорогой многотрудной! / Тот малый срок, пока еще все спят / Земные чувства, их остаток скудный / Отдайте постиженью новизны, / Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный! / Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены» (Ад. Песнь XXVI. Ст. 112–120).
Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».
