Содержание

Примечания

Лунц, Тихонов, Брюсов, Верховский о хаосе и космосе, Оцуп, Мирский; Чупринин, Н. Я. Мандельштам, Ронен, Винокурова о Мандельштаме и «звездах»; Грэм о Рерихе и Баксте, Сампсон, Йованович, Делич о гнозисе, Баскер о Блуме; метрика «Песни о Гайавате».

Комментарий к стихотворению «Звездный ужас».

Поэма была встречена противоречивыми оценками. Характеризуя «Огненный столп» как «лучшую из книг Гумилева», Л. Лунц отметил поэму в качестве «неудачного исключения» (см.: Лунц Л. Цех поэтов // Книжный угол. 1922. № 8. С. 52) и, наоборот, Н. Тихонов писал, что она — «красива, написана звучным белым стихом, размером „Калевалы“, и веет от нее холодным северным эпосом. Читается с удовольствием, хотя несколько растянута» (Жизнь искусства. 1921. 25 октября. № 814. С. 4). «Есть подлинная сила в одной из последних поэм Гумилева „Звездный ужас“», — отмечал тогда же бывший «учитель» поэта В. Я. Брюсов (Печать и революция. 1922. № 7. С. 51). Очень высоко оценил поэму Ю. Н. Верховский: «Самым значительным и цельным, внутренно-наполненным, „синтетическим“ произведением, высшим достижением поэзии Гумилева представляется нам его поэма „Звездный ужас“. Ее тема — о хаосе и космосе. Хаос, прежде „шевелившийся“ на дне души, теперь предстает как мир-хаос. Ему противопоставляется мир-космос. Преодоление хаотического начала в самом восприятии мира как космоса — вот что лежит в духе под этой поэмой, как ее основание, как одушевляющее начало в том пафосе стремленья, каким проникнута поэма. Такова ее музыкальная динамика. В плане живописно-пластическом это картина — повествование о первобытных людях» (Верховский Ю. Путь поэта // Жизнь Николая Гумилева. С. 134). По мнению Н. А. Оцупа, поэма замечательна «как попытка эпической композиции <...> поэт мечтал о том, чтобы придать каждому воспеваемому им эпизоду масштабность мифотворчества <...> Гумилев нашел прямой путь к желанной цели — попытаться вникнуть в чувства людей из народа и в чувства детей, этих подлинных создателей мифов» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 169). Известный историк русской литературы Д. С. Мирский, весьма невысоко оценивший прочие гумилёвские произведения, особо выделял «Звездный ужас» как «волнующе странное и убедительное повествование о том, как первобытный человек впервые посмел посмотреть звездам в лицо» (Mirsky D. S. A History of Russian Literature. London, 1949. P. 487).

В последующие десятилетия особое внимание читателей было обращено на провиденциализм поэмы, наполненной «жуткими эсхатологическими видениями» (Чупринин С. Из твердого камня. Судьба и стихи Николая Гумилева // Гумилев Н. Огненный столп. Ростов-на-Дону, 1989. С. 1). Н. Я. Мандельштам вспоминает, что незадолго до своего ареста, когда «Нарбута уже не было. Маргулиса уже не было. Клычкова уже не было <...> О. М<андельштам> бормотал гумилевские строчки — горе, горе, страх, петля и яма» (Мандельштам Н. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970. С. 300). О реминисценциях этого стихотворения у Мандельштама неоднократно писал О. Ронен (см.: Ronen O. An Approach to Mandel’štam. Jerusalem, 1983. P. 67, 235; Ronen O. A Beam upon the Axe: Some Antecedents of Osip Mandel’štam’s «Umyvalsja noč’ju na dvore…» // Slavica Hierosolymitana. 1977. № 1. P. 169; см. также исследование Д. Рейфилда «Мандельштам и звезды» (Столетие Мандельштама: Материалы симпозиума. Tenafly, New Jersey, 1994. С. 302–303)). Отношению О. Мандельштама к «Звездному ужасу» как сложному символу, включающему в себя и символистскую концепцию бытия, и политический диктат власти, посвящено исследование И. Винокуровой. Процитировав из поэмы «Звездный ужас», заключающей, по её словам, «своего рода пророчество о судьбе России», ст. 183–196, она пишет: «Любопытно сравнить эти гумилевские строки с центральным пассажем мандельштамовской статьи „Пшеница человеческая“ (1922): „Ныне трижды благословенно все, что не есть политика в старом значении слова, <...> все, что поглощено великой заботой об устроении мирового хозяйства, всяческая домовитость и хозяйственность, всяческая тревога за вселенский очаг. Добро в значении этическом и добро в значении хозяйственном, то есть совокупности утвари орудий производства, горбом тысячелетий нажитого вселенского скарба, — сейчас одно и то же“ <...> И вовсе не случайно „звезды“ названы там „чужими“ — ведь это символистские „кормчие звезды“, алчущие гибели „старого мира“. А вот „ужас“ — свой, акмеистский гумилевский ужас, которым, похоже, заразился и Мандельштам. Иначе, пожалуй, не объяснишь острейшую вспышку ненависти к „звездам“, пришедшуюся у Мандельштама как раз на 21-й год — год публикации „Звездного ужаса“, высвеченного гумилевской кончиной особенным светом. Эта ненависть обнаруживает себя в первых же строках стихотворения „Концерт на вокзале“ (1921): „Нельзя дышать, и твердь кишит червями, / И ни одна звезда не говорит“ — и тянется, практически не затухая, вплоть до 1925 года, когда было написано стихотворение „Из табора улицы темной“ с его безнадежной концовкой: „И только и свету — что в звездной колючей неправде“». Процитировав затем из стихотворения Мандельштама «Кому зима — арак и пунш голубоглазый…» (1922) строчку «Кому жестоких звезд соленые проказы…», исследователь дальше замечает: «Эти „проказы“, между прочим, отсылают нас прямо к гумилевскому „Звездному ужасу“, где, собственно, и шла речь о подобном диктате: „Это просто золотые пальцы нам показывают на равнину, и на море, и на горы зендов, и показывают, что случилось, что случается и что случится…“ — диктате, равнодушно и запросто отрицающем жизнь. И если африканский антураж придавал гумилевской поэме известную притчеобразность, то соответствующий европейский, а вернее, специфически русский сельский колорит мандельштамовской вещи говорит о разразившейся, ничем не отвратимой беде» (Винокурова И. Гумилев и Мандельштам // Вопросы литературы. 1994. № 5. С. 296–297).

Наряду с «исторической» концепцией «Звездного ужаса» в настоящее время развивается тенденция к отвлечённому истолкованию гумилёвской поэмы в качестве аллегории, содержащей информацию о некоем «тайном знании», восходящем к оккультным источникам. В связи с этим она вписывается в контекст художественных исканий эпохи: «Гумилев тоже интересовался возникновением сознания, ставшегося темой его поэмы „Звездный ужас“, космогонию которой интересно сравнить с картиной Рериха „Веления неба“ (1912). Обе работы изображают ужас примитивного человека перед лицом необъяснимых небес. Название „Звездный ужас“ напоминает фразу, с которой сталкиваемся в литературе русского символизма: древний ужас, terror antiquus — ср. картину Бакста (1908) с этим названием, изображающую конец Атлантиды. Для символистов эта фраза означала соблазнительный страх раствориться в космическом вихре, ужас перед дионисийским неистовством природы и соблазном Ничего» (Грэм Ш. Гумилев и примитив // Н. Гумилев и русский Парнас. СПб., 1992. С. 22). Э. Д. Сампсон считает, что «с первого взгляда, темой этого произведения кажется открытие звезд первобытным человеком, однако его настоящая тема заключается в открытии человеком окружающего мира, таким, как он представляется его физическим чувствам, эстетическому чутью и интеллекту… а не таким, как он изображается сквозь страх и невежество» (Sampson E. D. Nikolai Gumilev. Boston, 1979. P. 161). «В замыкающем книгу „Звездном ужасе“ вскрывается по-новому увиденный образ „звездного неба“ как „величайшей космической тюрьмы“ и „узилища, в котором разыгрывается драма смерти“, т. е. пространство вечного, к которому постоянно должны быть обращены масонские взоры…» (Йованович М. Николай Гумилев и масонское учение // Н. Гумилев и русский Парнас: Материалы научной конференции. СПб., 1992. С. 41). В подобном «оккультном» духе истолковывает поэму И. Делич: «Большая часть творений Гумилева не содержит законченной картины исхода (из Сверхмира), странствия (в пустыне) и возвращения (в Сверхмир). Многие стихи сосредоточены на одном или двух из этих состояний, а остальные подразумеваются. Таково большое стихотворение „Звездный ужас“ <...> Здесь первобытный человек открывает астральный мир, свой забытый дом. Вертикальная перспектива, создаваемая благодаря открытию неба и звездных созвездий, — это перспектива гнозиса. Далеко не все люди радостно воспринимают гнозис, но независимо от его принятия или непринятия человеческое бытие меняется окончательно и бесповоротно. Прошло время, когда люди взирали на равнину, где паслось их стадо…» (Делич И. Николай Гумилев // История русской литературы: XX век. Серебряный век / Под ред. Ж. Нива, И. Сермана, Н. Струве и др. М., 1995. С. 494). По мнению М. Баскера, один из потенциальных подходов к интерпретации поэмы содержится в рассуждениях известного американского критика и теоретика литературы Х. Блума по поводу этимологии слова «влияние»: «В его коренном значении „влить“, „течь вовнутрь“, и в его первичном значении эманации или силы, нисходящей на человека со звезд». Этимологизация Блума является прелюдией к его основному тезису, касающемуся «озабоченности» или «страха» поэта перед неизбежной приверженностью творческому влиянию — что влечёт за собой и далеко идущие вопросы об интеллектуальной ереси и ревизионизме, и о любом «порабощении чужой системе» (см.: Nikolay Gumilyov. The Pillar of Fire and Selected Poems / Transl. by Richard McKane. London, 1999. P. 240, со ссылками на кн.: Bloom Harold. The Anxiety of Influence: A Theory of Poetry. New York, 1971).

Как существенную черту, не отмеченную в известных на настоящий момент характеристиках «Звездного ужаса», следует отметить то, что метрика поэмы Гумилёва — 5-стопный хорей, белый стих, сплошные женские окончания — напоминает метрику бунинского перевода «Песни о Гайавате» Лонгфелло (4-стопный хорей, белый стих, сплошные женские окончания) — эпического экзотического произведения об индейцах.

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».