Содержание

Примечания

Четыре автографа трёх редакций с полным сводом вариантов, чтение в Обществе ревнителей художественного слова 25 февраля 1914 г. (отклики «Златоцвета» и «Аполлона»), издательская история 1914–1918 гг., Шершеневич, Иванов-Разумник, Левинсон, Оцуп, советская критика (Коваленко, Волков), Аллен о «Мцыри» и Буссенаре, Чуковский и Безродный о «Крокодиле», А. А. Гумилёва о Лёве, Киплинг.

Комментарий к стихотворению «Мик».

Автограф 1, другой редакции — ИРЛИ (фонд Е. А. Ляцкого): машинопись первых пяти глав с авторской правкой. В ст. 5 вместо «их» ранее было: «вся»; в ст. 6 вместо «Вся» ранее было: «Их». Между ст. 8–9 ранее было: «Непроходим тот край и дик / И рассердился Менелик». В ст. 28 вместо «увидать своих» ранее было: «смерить взорами». Между ст. 38–39 ранее было: «Но и в преклонные года / Не трепетавший никогда». В ст. 44 вместо «увертливо» ранее было: «увертливый». Между ст. 59–60 ранее было: «И от болот, и от озер». Между ст. 74–75 ранее было: «И ослепленное зверье / Как будто впало в забытье». Между ст. 80–81 ранее было: «И, обезумев, меж собой / Они вступили в грозный бой». Между ст. 82–83 ранее было: «А дух лесов людей забыл. / Он дико гаркнул с высоты / И растащил их за хвосты». В ст. 85 вместо «шести» ранее было: «осьми». Между ст. 85–86 ранее было: «Забытого его людьми». Между ст. 89–90 ранее было: «Ворчал, неся его старик». В ст. 129 вместо «навеки» ранее было «повеса». В ст. 176 вместо «котлу» ранее было «нему». Между ст. 190–191 ранее было: «От глаза тоже — знал герой, / Что у французов глаз дурной». В ст. 289 вместо «Нора» ранее было: «Пора». Между ст. 322–323 ранее было: «Но тот его не замечал. / Он павиана представлял, / Как тот, и сильный, и большой, / Запрятался в траве густой». Между ст. 350–351 ранее было: «И вдруг услышали вдали / Удары бубна, гул земли: / Пред ними странный караван / Идет, волнуясь, как туман. / Пятьсот высоких негров в ряд / Горящие стволы влачат, / Другие пляшут и поют, / Трубят в рога и в бубны бьют, / А на носилках из парчи / Царевна смотрит и молчит. / Прошел и скрылся караван, / И Мик, тоскуя, говорил: / „Не надо мне счастливых стран. / Когда б рабом ее я был. / Она — поклясться я готов — / Дочь духа доброго лесов — / Живет в немыслимом саду, / В дворце, похожем на звезду, / И никогда, и никогда / Мне, Мику, не войти туда“. / Луи смеялся: „Ну не трусь, / Войдешь, как я на ней женюсь!“». Вместо ст. 362–363 ранее было: «Сойтись и вместе обсудить / Как им отныне нужно жить». Между ст. 364–365 ранее было: «Чтоб не стыдиться пред людьми, / Хоть и друзьями и детьми». В ст. 365 вместо «Уселись» ранее было «И сели». Между ст. 372–373 ранее было: «И бегая вперед, назад, / Как рой веселых бесенят». В ст. 375 вместо «умник» ранее было «умный». В ст. 382 вместо «похоже» ранее было: «другое». В ст. 384 вместо «Ему безжалостно» ранее было: «Безжалостный ему». Между ст. 400–401 ранее было: «И вместо скиптра дал пока / Кость околевшего быка». В ст. 403 вместо «После отдались» ранее было: «там отдалися» (нумерация стихов в характеристиках автографов 1 и 2 даётся по нумерации стихов в тексте редакции автографа 1, приведённого в ПСС в разделе «Другие редакции и варианты»).

Автограф 2, другой редакции — архив Лукницкого: ксерокопия рукописи первых пяти глав (местонахождение самой рукописи неизвестно), почти совпадающей с редакцией автографа 1, с добавлением всех изъятых оттуда фрагментов и со следующими изменениями. В ст. 24 вместо «Жестокие» ранее было: «суровые». Ст. 33 — «Размахивает топором:». Ст. 59 — «Бегите от лесов и гор». В ст. 64 вместо «так» ранее было «здесь». Между ст. 68–69 ранее было: «И зверь чудовищный». Ст. 84–85 — «Гано споткнулся уходя / О мальчугана лет семи». В ст. 124 вместо «совсем» ранее было «увы». Между ст. 128–129 ранее было: «Он только (нрзб. — Ред.) / Пребольно (нрзб. — Ред.) себя обжег». В ст. 252 вместо «И» ранее было «Как». Ст. 254 — «Он до сих пор не ел конфет!». В ст. 263 вместо «Нравиться» ранее было «любо, но». Ст. 280 — «Смотри, чтоб не было беды!». Ст. 288 — «А на день прятались в кустах». Ст. 291 — «Спустился вечер — снова в путь!». Ст. 305 — «Мне улыбается судьба». Ст. 318 — «Пусти, иль будешь сам не рад!». Во вставке между ст. 322–323 вместо «Как тот и» ранее было: «Зачем он,», а следующий стих завершался «?». Ст. 328 — «Налево вам, направо мне!». Во вставке между ст. 350–351 вместо «Прошел и скрылся караван» ранее было: «Прошел как призрак караван»; ст. «Мне, Мику, не войти туда» завершается «!». Ст. 386 — «Не то! Мы выберем царя!». Ст. 388–393 — «Царя, царя, хотим, хотим… / Ты самый старый, будь царем… / Нет, лучше Мика изберем… / Не надо Мика! Что нам Мик? / Луи… Он властвовать привык… / Луи! Нет, Мика! Нет, Луи…». В ст. 464 вместо «Молоды» раньше было «глупые». В автографе 2 отсутствуют также многие грамматически обязательные знаки препинания.

Автограф 3, другой редакции — РГАЛИ (фонд Н. С. Гумилёва): рукопись шести первых глав (шестая глава не завершена), наброски шестой — восьмой (?) глав, трудночитаемые, с отсутствием многих грамматически обязательных знаков препинания, а также — отдельный вариант начала первой главы. В ст. 18 вместо «лучника» ранее было «спящего». В ст. 20 вместо «застрелили» ранее было: «окружили». Между ст. 54–55 ранее было: «Он думал выйдет молодой, / Не вор он почести чужой — / Но если нету никого, / Его довольно одного». Между ст. 64–65 ранее было: «Так, нападая на быка, / Пантера выжидает миг, / Потом дерет ему бока / И грудь, издав победный крик». Ст. 65–70 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 66–67 ранее было: «Лишь взор его врагам простил / Он умер яростно, как жил;». Ст. 71–74 отчёркнуты Гумилёвым. Ст. 77–78 отчёркнуты Гумилёвым. В ст. 84 вместо «И пугните» ранее было: «растопчите». В ст. 104 вместо «Он спотыкнулся» ранее было: «Гано споткнулся». Ст. 111–120 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 116–117 ранее было: «Служи исправно, да расти, / А о прошедшем не грусти». Между ст. 126–127 ранее было: «А поздно вечером к костру / Идет готовить инжиру / И, получая свой кусок, / Спешит в укромный уголок: / А то ведь сглазят на беду / Его вечернюю еду». Между ст. 130–131 ранее было: «В глухих горах Ато-Гано / Его поймал не так давно / И из-за прихоти привез / В Адис-Абебу, город роз». Между ст. 134–135 ранее было: «Но злейшая его беда / Были — собаки: те всегда / Сбегались лаять перед ним, / И, злобной яростью томим, / Он поднимался на дыбы, / Рыл землю и валил столбы». Между ст. 136–137 ранее было: «И, отгоняя злобных псов, / Не трепетал его зубов». Между ст. 138–139 ранее было: «И наконец они сошлись: / Под вечер оба глядя ввысь,». Между ст. 144–145 ранее было: «И, забывая горький плен / Под звуки (нрзб. — Ред.) и рев гиен». Ст. 147–158 отчёркнуты Гумилёвым. Ст. 161–170 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 196–197 ранее было: «Но, от обиды сам не свой, / Он не пошел за инжирой». Между ст. 198–199 ранее было: «И только извинившись, Мик / С ним примирения достиг». Ст. 205 подчёркнут Гумилёвым. Между ст. 208–209 ранее было: «Был мул белей, чем полотно. / Был в красной мантии Гано.». Ст. 211–212 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 232–233 ранее было: «Когда б о рае слышал он / Он не был бы так удивлен, / Сказал бы душу взял мою / Господь, и я теперь в раю». Между ст. 236–237 ранее было: «Спадают волосы волной / На край матроски голубой, / Движенья ловки и быстры / И весь он создан для игры, / Для беготни и болтовни / В святые солнечные дни». Между ст. 268–269 ранее было: «Как будто запахи цветов / И звук забытых голосов, / Тепло привычного огня / Слились и радуют, дразня». В ст. 270 вместо «Крича» ранее было: «Кричит». Между ст. 282–283 ранее было: «И сладко вспомнил старый вождь / Про бой под Адуей, где дождь / И пуль и ядер слаще был, / Чем первой молодости пыл, / Где итальянский генерал / Пред Менеликом побежал, / Где он зарезал пятерых / И взял коней и ружья их». Ст. 282–286 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 286–287 ранее было: «Звериным нюхом чуял он, / Что в этом мире есть закон — / Чего не знаешь не ищи, / Чего не видишь — трепещи!». Между ст. 306–307 ранее было: «Послы из дальней стороны / И в пестрых тряпках колдуны; / Поклонник дьявола порой / С опущенною головой / Спешил в гористый Анкобер, / Где в самой темной из пещер / Живет священная змея, / Земного матерь Бытия». Ст. 307–313 отчёркнуты Гумилёвым. Между ст. 312–313 ранее было: «Гиена взвоет на пути, / Но не посмеет подойти, / Мелькнет пантера меж камней / Пятнистой шкурою своей / И вновь такая тишина, / Что слышно, как плывет луна». В ст. 331 вместо «земли» ранее было: «страны». Между ст. 338–339 ранее было: «Где в стрекотании стрекоз / Вставали веера мимоз / Да в трещинах огромных скал / Зверей чудовищный оскал; / Луны уж не было, и высь / Как низкий потолок была / Но звезды крупные зажглись / И стала вдруг она светла, / Переливаясь… и внизу / Стеклянный воздух ждал грозу». Между ст. 340–341 ранее было: «И видят путники растет / Во мгле сомнительный восход». В ст. 352 вместо «знатен он» ранее было «он богат,». Между ст. 354–355 ранее было: «В арабских сказках принца нет, / Калифа, чтобы ей сказать: / „Моя жемчужина, мой свет, / Позвольте мне вам жизнь отдать!“ / В арабских сказках гурий нет, / Чтоб с этой девушкой сравнять». Ст. 369–376 отчёркнуты Гумилёвым. После ст. 438 Гумилёвым сняты (зачёркнуты) две финальные строфы: «Спускался он на дно пещер, / Где сумрак трепетен и сер, / И где увидеть вы могли б / В воде озер безглазых рыб, / Чье мясо никому не впрок, / Затем, что пища их — песок; / Потом входил на крутизну / И сыпал камни в глубину, / Смотрел, как падают они, / На солнце золотом горя, / И были так печальны дни / Всем недовольного царя. / И лишь тогда бывал он рад, / Когда глядел на водопад, / Что подымал и вой и визг, / Плещась холодной пеной брызг; / К нему тропа, где вечно мгла, / В колючих зарослях вела / В конце же, около воды, / Виднелись странные плоды / И мальчик знал, что неспроста / Здесь тишина и темнота / И даже птицы не поют, / Чтоб оживить глухой уют. / Здесь раз в столетие трава, / Шурша, вскрывается как дверь. / С рогами серны, с мордой льва / Приходит пить какой-то зверь. / Кто знает, где он был сто лет / И почему так стонет он / И заметает лапой след, / Хоть только ночь со всех сторон? / О, только ночь, черна, как смоль, / И страх и буйная вода, / И в стонах раненого боль, / Не гаснущая никогда». Между ст. 444–445 ранее было: «Когда сопящий бегемот / Шел к пастбищам из тьмы болот, / Когда внезапный ветер с гор / Гудел в вершинах сикомор, / То в каждом шуме думал Мик / Услышать человечий крик». Между ст. 448–449 ранее было: «Там толпы юношей и дев / Перекликались: „Умер лев!“ / А огненный, громадный шар, / Весь в багровеющих звездах, / Как бы во власти темных чар, / Прыжками двигался в кустах. / И, в ужасе окаменев, / Вдруг понял Мик, что это лев». Между ст. 526–527 ранее было: «Все запахи и голоса, / Которыми полны леса, / Отныне каждый человек — / Богатый, бедный, самый злой — / К тебе привяжется навек / Вдруг размягченною душой; / И будешь ты творить добро, / И суд твой будет честный суд, / Но золото и серебро / В твоих подвалах как сочтут?!» (нумерация стихов в характеристике автографа 3 даётся по нумерации стихов в тексте редакции автографа 3). В автографе 3 имеется также набросок начала поэмы. Автограф 3 завершается трудночитаемыми набросками глав VI–VIII (согласно нумерации, принятой в данном варианте); первым двум из перечисленных глав предпослан тематический план с цифровой разбивкой, частично соответствующей идущим затем строфам.

Автограф 4 с вариантами — архив Струве: гранки «Нивы» с пометой «10 февр. 1917», штампами «Нива» и «А. Ф. Маркс» и надписью рукой неизвестного лица: «№ 4. Для детей. 9 гранок». В автографе 4 имеются примечания: «Абиссинцы — очень воинственный народ, смесь арабов с неграми, с незапамятных времен живущий в Восточной Африке. Менелик — последний абиссинский негус, великий воин и правитель, покоривший все соседние с Абиссинией негрские племена. Дух лесов — сверхъестественное существо, являющееся в образе величественного старика, по верованию негров охраняющий зверей и простых людей. Деревянный бог — Гурабе — язычники, и на площади их деревни стоит идол, охраняющий эту деревню». В автографе 4 отсутствуют ст. 433–512, очевидно, составляющие публикацию в журнале «Аргус».

Замысел поэмы из абиссинской жизни появился у Гумилёва, очевидно, во время последнего африканского путешествия 1913 г. в составе этнографической экспедиции Российской Академии наук. В это время он живо интересуется эфиопским фольклором, историческими преданиями, связанными с эпохой Менелика II, встречается с видными деятелями завершавшегося уже царствования (см.: Давидсон А. Муза странствий Николая Гумилева. М., 1992. С. 163–169). Первое авторское чтение поэмы состоялось на заседании Общества ревнителей художественного слова 25 февраля 1914 г. (обоснование даты заседания см.: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 600; Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1991. С. 385). В февральском номере «Нивы» за 1914 г. Гумилёв публикует статью «Умер ли Менелик?», также посвящённую абиссинским делам и создававшуюся, очевидно, параллельно работе над «Миком». О «презентации» поэмы Гумилёва сообщалось в заметке, подписанной литерой Ц. (возможно, автором её являлся Д. М. Цензор): «На днях в „Обществе ревнителей Художественного Слова“ поэт Н. Гумилев прочел свою новую эпическую поэму „Миг (так! — Ред.) и Луи“ и попутно, в виде реферата, изложил свои мысли о современном эпосе, отметившего главные признаки, тождественные с признаками древнего эпоса. Как и в древнем, так и в современном эпическом произведении Н. Гумилев считает необходимым три начала: религиозное, массовое и индивидуальное. Эти главные условия способствуют созданию мифа, ибо мифотворческое начало тоже особенность настоящего эпоса. Поэма талантливого поэта „Миг (так! — Ред.) и Луи“, — попытка воскресить эпос. Сюжет мифологичен, хотя взят из современной жизни Абиссинии, и главными действующими лицами являются Негус Менелик, любимый Негусом и народом министр (его легендарную историю с детства в лице „Мига“ и воспевает поэма), мальчик Луи, сын французского консула; затем действующими лицами являются старый орангутанг, дух лесов, обезьянье царство и т. д. Поэма написана ярко, фабула развивается стремительно, полная завлекательных поэтических красот. Поэме присуща вся экзотичность и колоритность творчества Н. Гумилева. Из присутствующих и принимавших участие в диспуте — Городецким, Чудовским, Недоброво, Волынским, Ауслендером, Лозинским, Зенкевичем, Георгием Ивановым, Сергеем Маковским, Пястом и мн. др. были высказаны некоторые замечания о стиле и содержании. Но в общем эту поэму можно считать очень яркой и талантливой попыткой молодого поэта» (Ц. Современная эпическая поэма // Златоцвет. 1914. № 9. С. 18). О выступлении Гумилёва было рассказано также и в «Аполлоне»: «…Н. Гумилев прочитал большую (960 строк) поэму свою „Мик и Луи“, а затем изложил свои взгляды на эпический род, к коему он причисляет свою поэму, и на современные его возможности. Основная мысль сводилась к утверждению, что единственной областью, в которой еще возможно большое эпическое творчество, есть поэзия „экзотическая“ <...> Во время прений большая часть высказавшихся, отдавая справедливость поэтическим достоинствам поэмы, оспаривала теоретические воззрения автора; общий вопрос о современной эпической поэзии остался открытым» (Litotes. Общество ревнителей художественного слова // Аполлон. 1914. № 5. С. 54).

После публичных чтений, достаточно удачных — насколько можно судить по приведённым откликам — Гумилёв тогда же предложил поэму в журнал «Современник». Очевидно, к 1914 г. относится первая редакция пяти глав, сохранившаяся в машинописи в архиве редактора журнала Е. А. Ляцкого (автограф 1). Однако издание поэмы откладывалось и, в конце концов, после прекращения издания журнала в 1915 г., Гумилёв вынужден был пристраивать рукопись в издательство «Грядущий день», а затем — в издательство «Огни» (сведения об этом имеются в архиве издательства «Огни» — см.: ИРЛИ. Ф. 212. № 175. Л. 7, 26, 29–30). В ходе хлопот по изданию рукописи Гумилёв — очевидно, во время отлучек с фронта в 1915 г. (см.: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М., 1991. С. 390–394) — подверг текст поэмы существенной переработке. Результатом этого явилась вторая (т. е. промежуточная) редакция «Мика», сохранившаяся в рукописях, находящихся ныне в РГАЛИ (автограф 3). Отрывки поэмы в этой редакции и были опубликованы Гумилёвым в составе «Колчана» (вышедшего в конце 1915 г.). В 1917 г. текст «Мика» был вновь переработан и предложен в редакцию «Нивы» (очевидно, при активном содействии К. И. Чуковского), где были уже набраны гранки, взятые Гумилёвым с собой в заграничную командировку весной 1917 г. (автограф 4). Однако и здесь — очевидно, в силу исторических обстоятельств — поэма не была опубликована, отрывок же, изъятый из гранок «Нивы», оказался опубликованным в журнале «Аргус» (1917. № 9–10). Впервые поэма предстала на суд читателей целиком отдельным изданием в окончательной редакции, близкой к редакции «Нивы», в 1918 г. в «родном» гумилёвском издательстве «Гиперборей», к тому времени возрождённом. Все эти сложные издательские перипетии, тесно связанные с историей редактирования текста «Мика», порождают значительные текстологические трудности, неизбежно возникающие при научной публикации текста.

Первые отклики на выход «Мика» трудно назвать сочувственными. «„Мик“ — африканская поэма — самая странная из книг Гумилева, — писал В. Г. Шершеневич (псевд. — Г. Гальский), — Что-то среднее между Киплингом и… Чарской. Для детей — мудрено и скучно, для взрослых — наивно и… тоже скучно. В поэме повествуется довольно вялыми стихами, как бродили два мальчика со зверями. Зачем они бродят и странствуют, Господь их знает. Должно быть, так нужно, но бродят они настойчиво, особенно один из них. Впрочем, о „Мике“, может быть, лучше вообще не говорить» (Гальский Г. Панихида по Гумилеву // Свободный час. 1918. № 7. С. 15). Очевидно, что исторический контекст жизни Петербурга и России в 1918 г. отнюдь не содействовал правильному пониманию «абиссинской поэмы». «Н. Гумилев — верный рыцарь и паладин „чистого искусства“, — саркастически восклицал Иванов-Разумник, — В наше безбумажное время так приятно взять в руки его книжку, напечатанную шрифтом на бумаге, чуть ли не „слоновой“. „Мик“, африканская поэма. Слоновая бумага, к тому же вполне гармонирует с содержанием африканской поэмы: на страницах ее то и дело проходят перед нами слоны, носороги, бегемоты, павлины и прочие исконные обитатели стилизованных лесов Африки. Стилем средним между Лермонтовским „Мцыри“ и бушевским „Максом и Морицем“ автор живописует, как Неслись из дальней стороны / Освирепелые слоны… Так услаждает нас автор чистым и глубоким искусством, не запачканным повседневностью и современностью. Поэма являет собой образец того искусства (чистейшей воды), которому должен верно служить поэт, поклоняясь вечному, а не временному, что бы ни творилось вокруг. Старый мир рушится, новый рождается в муках десятилетий; А. Блок, Андрей Белый, Клюев, Есенин откликаются потрясенной душой на глухие подземные раскаты, — какое падение! Какая профанация искусства! И утешительно видеть пример верности и искусству и себе: в годы мировой бури поэт твердой рукой живописует нам, как Дух Лесов сидит „верхом на огненном слоне“ и предается невинному развлечению: То благосклонен, то суров, / За хвост он треплет рыжих львов. Обидно было бы за поэта, если бы образы чистого искусства таили в себе иносказание, если бы „огненный слон“ вдруг оказался, например, символом реакции, а „рыжие львы“ — политическими партиями. Но мы можем быть спокойны: прошлое Н. Гумилева является ручательством за настоящее и будущее» (Иванов-Разумник. Изысканный жираф // Знамя. 1920. № 3–4. Стб. 51–52). Справедливости ради надо отметить, что не все критики отнеслись к поэме Гумилёва с подобных «политически-злободневных» позиций: «Африканская поэма „Мик“ вся изложена четырехстопными стихами, бодрыми путниками с легкой ношей. Как описать мудрую детскость этой эпики, где радость от тривиальных подробностей экзотического быта граничит с жизнью тропической чащи. Майн-Рид с седым мифом, где в недра дикарской преисподней нисходят отсветы христианского рая» (Левинсон А. Я. Мик. Африканская поэма // Жизнь искусства. 1918. № 22. С. 2–3). А. Я. Левинсон оставался верен своим симпатиям к гумилёвской поэме и в годы эмиграции — и находил понимание у эмигрантской читательской аудитории: «Подчеркивая с большой симпатией духовное родство, соединяющее Гумилева с героями Фенимора Купера или Густава Эмара, Левинсон дает понять, что вечная тяга к приключениям и чуть ли ни детские воззрения на жизнь полностью характеризуют самого поэта, как и его главного героя Мика, — писал, откликаясь на выход статьи Левинсона «Гумилев» в № 9 «Современных записок» за 1922 г., Н. А. Оцуп, — <...> Мик и Луи являются героями очаровательной африканской поэмы. Мик — негритенок. Луи — маленький француз. Обоих детей ждут в Африке чудесные приключения. Андрей Левинсон был прав, когда писал, что самый лучший комплимент, который можно сделать автору „Мика“, состоял бы в том, чтобы рекомендовать его поэму для детской библиотеки» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 26, 83).

В советском литературоведении 1930 гг. усиливается социально-политический аспект в трактовке поэмы. «Если перейти от вопросов культуры и искусства к литературе и проявлениям великодержавного шовинизма и местного национализма в этой области, то мы увидим, что великодержавный шовинизм и местный национализм имеют общие положения, например, теорию самобытности, теорию борьбы двух культур, великодержавную теорию нации-мессии. Так, поэт Гумилев, как известно, восхвалял имперскую романтику, отражал влияние мистицизма и церковщины. В своей африканской поэме „Мик“ Гумилев выявил отчетливую идеологию великодержавника-империалиста, проповедовал содружество „цивилизованных“ колонизаторов и их верных рабов из местного угнетенного народа, причем культ белого господина и преданного черного раба сочетается у него с изображением действительности как эстетизированной экзотики. Все эти черты характерны для писателей империалистической буржуазии. Гумилевская поэзия — поэзия черносотенная по своему идейному содержанию и недаром она пользуется таким успехом у белоэмигрантских кругов» (Коваленко Б. Пролетарская литература СССР в борьбе за ленинское национально-культурное строительство // Пролетарская литература. 1932. № 1–2. С. 49–50). «В поэме „Мик“ Гумилев выразил идею превосходства белой расы над черной. Черный мальчик Мик становится верным слугой своего господина — маленького англичанина (так! — Ред.). Судьба предрешила Мику быть рабом. Его спутник Луи, чувствующий свое расовое превосходство над чернокожим, хочет сделать его своим помощником, а сам стать царем» (Волков А. А. Знаменосцы безыдейности: Теория и поэзия акмеизма // Звезда. 1947. № 5. С. 175–176). В настоящее время подобная трактовка, естественно, вытесняется исследованиями поэтических и общефилософских особенностей гумилёвской поэмы. Так, Л. Аллен отмечает метрическую и отчасти тематическую параллель «Мика» с лермонтовским «Мцыри», особенно, по мнению исследователя, заметную в сцене поединка Ато-Гано с отцом Мика (гл. 1). Однако к шестой главе поэма Гумилёва расходится с лермонтовской традицией, приближаясь к популярным тогда писателям, эксплуатировавшим «экзотические» темы — Киплингу и Луи Буссенару. История гибели Луи, по мнению Л. Аллена, прямо перекликается с «La chèvre de Monsieur Seguin» Альфонса Доде. Л. Аллен в то же время обращает внимание на смесь чудесного со своего рода скрупулёзным реализмом и считает поэму неудачной, несмотря на её неоспоримую формальную красоту. В частности, по его мнению, это объясняется резкими расхождениями между двумя частями поэмы. Первая представляет собой попытку перенесения на русскую почву чисто колониальной поэзии, создания развлекательной приключенческой литературы, доступной детям. Вторая часть представляет собой поэму космическую, доступную лишь посвящённым, способным усмотреть великое в самых обыденных событиях. Такое несоответствие между «приключениями в джунглях» и «садом планет», где разрешается проблема вселенского искупления, несомненно, выявляет существенную концептуальную двусмысленность в подходе Гумилёва к экзотике (см.: Allain L. La Recherche de la forme longue dans la poésie de N. S. Gumilev // Nikolaj Gumilev. 1886–1986. Berkeley Slavic Specialties, 1987. P. 13–19).

Есть интересные сведения и о «посмертной судьбе» поэмы. К. И. Чуковский сообщал в своих «Воспоминаниях»: «В 1919 г. он (Гумилев. — Ред.) готовил второе издание поэмы и не раз говорил, что хочет посвятить его мне <...> В 1920 году мы стали все чаще бывать друг у друга. Обычно он был очень аккуратен, и только однажды пришел не в назначенный час, а гораздо позже. Не застав меня дома, он оставил такую записку: „<...> Я решил, что идти к Вам поздно. Если простите меня, посвящу Вам второе издание ‚Мика‘“» (Чуковский К. И. Воспоминания о Н. Гумилеве // Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л., 1991. С. 126–127). Однако издание поэмы в 1921 г. вышло без посвящения Чуковскому. Зато современный критик услышал перекличку гумилёвской поэмы «Мик» со стихотворением Чуковского «Крокодил»: «Она (поэма Гумилева. — Ред.) написана, за редкими исключениями, лермонтовским четырехстопным ямбом, с парными мужскими рифмами, и то, что в сказке Чуковского обычно представляется нам перелицовкой романтизма „Мцыри“, на самом деле — скорее пародирование лермонтовских интонаций у Гумилева. „Мик“ и „Крокодил“ перекликаются неоднократно; сопоставим, например, знаменитый монолог Крокодила о страданиях зверей в неволе: И встал печальный Крокодил / И медленно заговорил: / Узнайте, милые друзья, / Потрясена душа моя и т. д. с речью одного из гумилевских героев: И начал старый павиан: / О племя вольных обезьян, / Из плена к вам вернулся я, / Со мной пришли мои друзья (гл. 6). Сходно в обоих произведениях рисуются фигуры героев-детей — „доблестного Вани Васильчикова“ у Чуковского и отважного десятилетнего Луи у Гумилева. Идиллический финал „Крокодила“ И наступила тогда благодать: / Некого больше лягать и бодать… <...> также созвучен поэме Гумилева — мечтам его героев о „стране иной“, / Где обезьяньи города, / Где не дерутся никогда, / Где каждый счастлив, каждый сыт, / Играет вволю, вволю спит (гл. 2). Резонно предположить, что сказка Чуковского явилась и освоением гумилевского опыта создания поэмы для детей на „африканском материале“, и в то же время пародией на „буссенаровщину“, на тяготение к южной экзотике и пафосу битвы в творчестве Гумилева. Последний, пожалуй, имел все основания шутливо сетовать в обращении к автору „Крокодила“: „Но, кажется, попал тебе, Чуковский, / На зуб, на твой огромный, страшный зуб…“. Нас не должно смущать то обстоятельство, что „Крокодил“ увидел свет в 1917 г., а „Мик“ — только в 1918-м (два фрагмента из поэмы были опубликованы в сборнике стихов Гумилева „Колчан“ — 1916). Поэма Гумилева была написана, как полагают, еще в 1913 г., по возвращении поэта из последнего африканского путешествия, а в начале 1914 г. он читал ее целиком на заседании „Общества ревнителей художественного слова“. Кроме того, имеются сведения, что „Мик“ планировался к публикации в приложении к „Ниве“ за 1917 г., даже был набран. Все это, как и обилие параллельных мест к „Мику“ у Чуковского, говорит о неслучайном их возникновении» (Безродный М. Ключи сказки // Литературное обозрение. 1987. № 9. С. 62–63). Интересно и свидетельство о воздействии «Мика» на детское сознание, в частности, сына поэта — Л. Н. Гумилёва: «Помню, как Левушка мне часто декламировал наизусть „Мика“, которого выучил, играя с отцом» (Гумилева А. А. Николай Степанович Гумилев // Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л., 1991. С. 75). Вместе с тем рассматривать поэму «Мик» только как развлекательное повествование для детей вряд ли правомерно. О том, что Гумилёв придавал ей большое значение, свидетельствует наличие трёх редакций и многочисленных вариантов «Мика». «Люди другой веры и в особенности другой расы были для него (Гумилева. — Ред.) все равны перед Богом. Так, например, в поэме „Мик“ белый мальчик Луи — своеобразный двойник мальчика-негритенка» (Аллен Л. «Заблудившийся трамвай» Н. С. Гумилева: Комментарии к строфам // Аллен Л. Этюды о русской литературе. Л., 1989. С. 122). Имя героя, ставшее названием поэмы, возможно, является палиндромом имени одного из героев Киплинга — Кима. Роман Киплинга «Ким» (1901 г.) рассказывает о шпионской деятельности индийского мальчика на благо Британской империи, причём в финале роман обретал, помимо прочего, явную антироссийскую направленность. У Гумилёва — европеец входит в туземный быт, а туземцы сохраняют национальную самобытность и достоинство.

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».