Содержание

Примечания

Две редакции 1913 и 1915 гг.; Долинин, Тимофеева, Смирнова и Размахнина о разрыве с Ахматовой, Ахматова о «золотой двери», Эйхенбаум о «поэтическом итоге», Павловский, Панкеев; тема войны (Оцуп, Бескин, Иванов, Аллен, Ульянов, Размахнина, Никитенко, Смелова); Черненкова о Державине, Оцуп о Пушкине, Богомолов о двух концовках, Тумповская, Верховский.

Комментарий к стихотворению «Пятистопные ямбы».

Напомним лишь, что первая редакция «Пятистопных ямбов» вышла в № 3 журнала «Аполлон» за 1913 г., в коллективной подборке произведений, долженствующих, как то было сказано в заметке «От редакции», «служить иллюстрацией к <...> теоретическим соображениям» идеологов акмеизма. В первой редакции стихотворения рассказывалось о становлении новой эстетической группировки, сопоставимой, по мнению тогдашнего Гумилёва, с деятельностью некоей всемирной масонской ложи по построению символического Храма. Впрочем, уже в первых отзывах на стихотворение в афишированной в журнальном сопровождении «акмеистичности» ему было отказано: «Пока, к сожалению, этой бодрости, этого „акмеистического“ духа еще не видно. Пока в их стихах преобладают те же старые тона и образы, что в прежних их произведениях — до объявления себя акмеистами, и мало чем отличаются от таковых у символистов <...> „Пятистопные ямбы“ Н. Гумилева проникнуты неподдельной грустью, истинным разочарованием в жизни» (Долинин А. Акмеизм // Заветы. 1913. № 5. С. 160). Непреодоленность в этих стихах символизма отмечалась и значительно позже: «В большинстве случаев слишком очевидна была их (акмеистов. — Ред.) связь с поэзией символизма. Заметна она была и в „Пятистопных ямбах“ Гумилева, в которых экзотические мотивы переплетались с туманной символикой ставших уже традиционными поэтических образов» (Тимофеева В. В. Поэтические течения в русской поэзии 1910-х годов. Поэзия акмеизма и футуризма. Н. С. Гумилев, А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, В. Хлебников // История русской поэзии: В 2 т. Т. 2. Л., 1969. С. 372). Однако значительной частью исследователей мотив «разочарований» и «печали» в этих стихах объясняется не влиянием символизма, а личными обстоятельствами жизни поэта в период их написания, а именно разрывом с Ахматовой: «В стихотворении, которое долгие годы толковали чуть ли не как гимн милитаризму, заключено печальное прощание с возлюбленной <...> Здесь отзвук реальной драмы Гумилева — его разрыв с первой любимой женой — Анной Андреевной Горенко (А. Ахматова)» (Смирнова Л. А. «…Припомнить всю жестокую, милую жизнь…» // Гумилев Н. С. Избранное / Сост., вст. ст., примеч. Л. А. Смирновой. М., 1989. С. 8–9). В исповедальных строках этого стихотворения, посвящённых разрыву с любимой женщиной, некоторые исследователи находят смысл, значительно превышающий семейную драму: «Печаль этого прощания неизгладима. Кажется, она сильней любви, а облик женщины — строго величавый — соотносим не только с конкретным именем, но с представлением о Вечной Женственности, оставляющей поэта. Не случайно возникает сходство-созвучие с блоковской строкой: „Ты в синий плащ печально завернулась…“ Возможно, в эту минуту, уходя, любовь запечатляется в поэтическом образе глубже, чем в реальности. „Синий плащ“ и „темное платье“ — уже не собственно одежда, а эмблема, оттеняющая непреклонность женщины, чей уход скорбен, но неотвратим» (Размахнина В. К. Серебряный век: Очерки к изучению. Учебное пособие. Красноярск, 1993. С. 87). По утверждению же самой Ахматовой, пессимизм «Пятистопных ямбов» связан с потерей поэтом веры в смысл своих странствий и поисков: «А путешествия были вообще превыше всего и лекарством от всех недугов <...> И все же и в них он как будто теряет веру (временно, конечно). Сколько раз он говорил мне о той „золотой двери“, которая должна открыться перед ним где-то в недрах его блужданий, а когда вернулся в 1913 году, признался, что „золотой двери“ нет. Это было огромным ударом для него» («Самый непрочитанный поэт»: Заметки Анны Ахматовой о Николае Гумилеве / Публ., сост., прим. В. А. Черных // Новый мир. 1990. № 5. С. 223).

Преобладающей, однако, является точка зрения на «Пятистопные ямбы» как на выражение жизненной и творческой зрелости поэта, подведение им итогов перед началом нового пути, что отмечалось уже в рецензии Б. М. Эйхенбаума: «Это стихотворение, кажется мне, можно рассматривать как поэтический итог пережитого, как поэтическую оценку пройденного пути». Здесь же обращалось внимание на то, что «поэтический словарь Гумилева меняется. Конец поэмы насыщен, даже с некоторым излишком, молитвенными выражениями, а заключительная строфа полна такой экзальтации, которая может показаться совершенно неожиданной в его творчестве для того, кто не вспомнит, что он предпочел чистые краски Анжелико <...> Это ли прежний акмеист, славивший пути конквистадоров и преданный горделивой Музе Дальних странствий? И право, он, как неофит, не знает меры новым словам (чувство меры, вообще, не свойственно его поэзии), когда говорит о своей душе <...> И не удивителен ли конец?..» (Эйхенбаум Б. М. Новые стихи Н. Гумилева // Русская мысль. 1916. № 2. Отд. III. С. 17–18). Современными исследователями усматривается в этом обновлении поэзии Гумилёва её поворот к большей человечности, душевной теплоте и боли, чем это было присуще ей раньше: «„Пятистопные ямбы“ — одно из наиболее сильных произведений Гумилева не только по отточенности найденной им строфы, верности психологической и вещной детали, по воздушности всей постройки, несмотря на живущую в стихотворении тяжелую печаль. Оно похоже на маленькую поэму, где есть все: война, любовь, разлука, сомнения, раскаяние — одним словом, живая, не надуманная, не экзотическая жизнь» (Павловский А. И. Николай Гумилев // Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. А. И. Павловского. Л., 1988 (Библиотека поэта). С. 42). Это — «камертонное произведение сборника; оно — как туго натянутая тетива, с которой слетают стрелы воспоминаний о прежней и оценок былой жизни <...> Оно, как узором по ковру, выткано нитями лет и дней, формировавших основу души поэта…» (Панкеев И. А. Николай Гумилев. М., 1995. С. 13, 81).

Тема войны в «Пятистопных ямбах» отмечается как центральная почти всеми исследователями — с существенными различиями в её трактовке. Дерзость и одновременно достоинство находит в ней Н. А. Оцуп, — то, что «Гумилев посмел признаться, что он пошел на войну во имя войны», но также и то, что ни в одном из стихотворений, «посвященных войне, не воспевается парадная Россия, Россия политических сектантов. Его Россия полна достоинства, чувства долга, религиозной веры и даже милосердия к врагу» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 143). Наоборот, «романтизм завоевателя» увидел с позиций вульгарного социологизма и классовой борьбы в этой теме критик Комакадемии О. Бескин (см.: Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 3. Стлб. 83). Новое выражение жизненного долга (после дела «мореплавателя и стрелка») находит в теме войны этого стихотворения современный исследователь, полагая, что «именно военный опыт у Гумилева (как и на Кавказе у Лермонтова) оказался решающим в его становлении» (Иванов Вяч. Вс. Звездная вспышка (Поэтический мир Н. С. Гумилева) // Взгляд: Критика. Полемика. Публикации. М., 1988. С. 347). По мысли другого исследователя, тема войны мотивирована здесь «лирическим исповеданием веры», востребованием «истинного преображения в жертве героического подвига» (Аллен Л. Этюды о русской литературе. Л., 1989. С. 141). Попытка разобраться в сложных перипетиях войны и веры в этом стихотворении приводит к выводу, что, по Гумилёву, «воевать и побеждать значит уже быть угодным Богу. Под христианской оболочкой видим религию викинга» (Ульянов Н. И. Гумилев // Человек. 1990. № 1. С. 176). Полная реабилитация военной темы в этом стихотворении (с существенным её уточнением) содержится в суждении: «Гумилев пишет о войне в эпической традиции, уходящей к древним истокам ратоборства. Всего превыше в нем „дух войска“, который захватывает каждого воина и поднимает его на гребень бесстрашия <...> Все это есть и в русской и мировой литературе, но никогда не трактовалось как „прославление милитаризма“, в чем много раз обвиняли Гумилева. Что война — страдание и гибель, он знал лучше многих обличителей войны. Но она — факт человеческой истории, и менее всего поэт в этом факте повинен. Он видит его как данность, требующую от человека действия, выбора. „Я вдруг услышал песнь моей судьбы“ — в этом нечто большее, чем безотчетный порыв. И сознание опасности, возможной смерти, жертвенности не отвращает от выбора, а поднимает поэта над дремотной заурядностью покоя. Он больше не принадлежит себе. Былые каждодневные заботы становятся ничтожными перед лицом великого деяния, которым теперь поглощена душа <...> Отказавшись от личных забот, он вверяет себя высшей силе — Богу и судьбе. Это освобождение от дольнего мира и прославляет поэт» (Размахнина В. К. Серебряный век: Очерки к изучению. Учебное пособие. Красноярск, 1993. С. 89). Темой войны объясняется и усиление в «Пятистопных ямбах» религиозного чувства поэта, «которое было у него и раньше», — уточняет Н. Никитенко, приводя затем рассказ о его непосредственном выражении: «Гумилев, обнажив голову и привлекая внимание прохожих, широко крестился на каждую церковь, в храме становился на колени, а в конце, подходя ко кресту, целовал руку священника. Поэтому вряд ли можно сомневаться в истинной религиозности Гумилева» (Никитенко Н. К 50-летию расстрела Н. С. Гумилева // Русская мысль. 1971. 23 сентября (№ 2861). С. 8). Эту же тему продолжает М. В. Смелова (Смелова М. В. Роль христианства в картине мира Н. С. Гумилева // Ахматовские чтения. А. Ахматова, Н. Гумилев и русская поэзия начала XX века. Тверь, 1995). Отметив, что «Гумилев в „Пятистопных ямбах“ утверждает, что военные дороги святы» и процитировав ст. 67–72, исследовательница заключает: «Поэт, бившийся в тисках неразрешимых противоречий и сомнений, находит в себе мужество поверить. Необходимый опыт дает война, а мужество, сильная воля у поэта уже есть. Гумилев осознает, что, принимая Бога, он не теряет ни себя, ни своего мира, а, наоборот, включает себя в мировую целостность. Он становится как бы соучастником всей силы бытия и воли Бога и одновременно ее выразителем. Поэт понимает, что полноты истины нет нигде и ни в чем, кроме Бога» (С. 30–31).

Современными исследователями отмечается также внутренняя идейно-образная созвучность «Пятистопных ямбов» с отечественной поэтической классикой: «Военные стихи Гумилева с их искренним пафосом перекликаются с державинскими одами, часто растянутыми, громоздкими, но не менее торжественными и искренними: <цит. ст. 73–78>» (Черненкова О. Б. Черты типологического сходства в поэтике Г. Р. Державина и Н. С. Гумилева // Творчество Г. Р. Державина: Специфика. Традиции. Тамбов, 1993. С. 234). По поводу последних строк стихотворения Н. А. Оцуп пишет: «Не напоминает ли этот „пустынный монастырь из камня белого, золотоглавый“, куда поэт мечтает уйти, „покинув мир лукавый“, ту „надоблачную келью“, где Пушкин стремился „спрятаться в соседстве с Богом“? Сходство между творением Гумилева и созданием автора чисто русской поэмы „Евгений Онегин“, лишенное какого бы то ни было псевдопатриотизма, является для Гумилева высшей хвалой» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 142–143). Сопоставляя обе редакции стихотворения (с «масонской» концовкой в первом и «военно-христианской» — во втором), Н. А. Богомолов находит оба завершения «функционально равнозначными, поскольку являются всего лишь различными путями „приближения к иному“, становящемуся „внутренней сущностью“ единого метода изображения и преображения действительности, на который теперь рассчитывает Гумилев» (Богомолов Н. А. Читая Гумилева // Гумилев Н. С. Избранное / Предисл., сост., примеч. Н. Богомолова. М., 1995. С. 16–17). Относительно самой стихотворной формы «Пятистопных ямбов» высказывалась мысль о некоторой несогласованности частей и «явном перегружении эффектами, что мешает им стать „совсем прекрасными“» (Тумповская М. М. «Колчан» Н. Гумилева // Аполлон. 1917. № 6–7. С. 60), а также о «несколько искусственном (правда, и очень искусном) строфическом построении», что, однако, «не мешает свободной текучести лирического повествования» (Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 135–136).

Лозинский Михаил Леонидович (1886–1955) — поэт, переводчик, секретарь редакции журнала «Аполлон», издатель журнала «Гиперборей», близкий друг и доверенное лицо Гумилёва. В ответ на посвящение ему «Пятистопных ямбов» он писал Гумилёву 21 октября 1915 г.: «…я хочу просить у тебя позволения украсить посвящением тебе мои пятистопные ямбы, трактующие о каменьях, растущих, как лилии, о бездонной тьме, о племенах беспечных, о башнях Эдема и об эдемском луче. Их поток родился на той же вершине, что и твои „Пятистопные ямбы“ (помнишь нашу беседу об автобиографических ямбах)…» (Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., коммент. М. Баскера и Ш. Грэм. Париж, 1986. С. 149; речь идёт о стихотворении Лозинского «Каменья», опубликованном в его сборнике «Горный ключ» (Пг., 1916)).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».