Содержание

Примечания

Бои под Владиславовом в письме Лозинскому 1 ноября 1914 г. и в «Записках кавалериста», Рождественский о чтении стихов в университете 1916 г., Бернер, Венгров, Тумповская, Айхенвальд, Оцуп, Чулков, Рерих; советская критика (Тарасенков, Селивановский, Цехновицер, Волков, Орлов); Панкеев, Зобнин о «православном рыцарстве», Эткинд, Смелова.

Комментарий к стихотворению «Наступление».

В стихотворении описываются события конца октября 1914 г. — наступление русской армии в пределы Восточной Пруссии и бои под Владиславовом (подробно об этом эпизоде в военной биографии Гумилёва см.: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 447–449). О состоянии поэта в момент написания стихотворения мы можем судить из письма к М. Л. Лозинскому от 1 ноября 1914 г.: «Пишу тебе уже ветераном, много раз побывавшим в разведках, много раз обстрелянным и теперь отдыхающим в зловонной ковенской чайной. Все, что ты читал о боях под Владиславовом и о последующем наступлении, я видел своими глазами и во всем принимал посильное участие. Дежурил в обстреливаемом Владиславове, ходил в атаку (увы, отбитую орудийным огнем), мерз в сторожевом охранении, ночью срывался с места, заслыша ворчание подкрадывающегося пулемета, и опивался сливками, объедался курятиной, гусятиной, свининой, будучи дозорным при следовании отряда по Германии. В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни. Оно несколько напоминает мне мои абиссинские эскапады, но менее лирично и волнует гораздо больше. Почти каждый день быть под выстрелами, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок, направленных на тебя, — я думаю, такое наслаждение испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка. Однако, бывает и реакция, и минута затишья — в то же время минута усталости и скуки. Я теперь знаю, что успех зависит совсем не от солдат, солдаты везде одинаковы, а только от стратегических расчетов — а то бы я предложил общее и энергичное наступление, которое одно поднимает дух армии. При наступленьи все герои, при отступленьи все трусы — это относится и к нам, и к германцам» (Неизвестные письма Н. С. Гумилева / Публ. Р. Д. Тименчика // Известия АН СССР. Сер. литературы и языка. Т. 46. 1987. № 1. С. 72–73). В черновом варианте «Записок кавалериста» мы также находим схожие мотивы при описании тех же событий: «Невозможно лучше описать картины наступления, чем это сделал Тютчев в четырех строках: Победно шли его полки, / Знамена весело шумели, / На солнце искрились штыки, / Мосты под пушками гремели… Я сомневаюсь, чтобы утро наступления могло быть не солнечным, столько бодрости, столько оживления разлито вокруг. Команда звучит особенно отчетливо, солдаты заламывают фуражки набекрень и, молодцеватые, устраиваются в седлах. Штандарт, простреленный и французами, и турками, вдруг приобретает особое значение, и каждому эскадрону хочется нести его навстречу победе» (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 449–450; нужно отметить цитируемое стихотворение Ф. И. Тютчева «Неман» как вероятный источник влияния). В окончательном тексте «Записок кавалериста», рассказывающем о взятии Владиславова, имеется также весьма существенное для понимания стихотворения место: «Эти шоссейные дороги, разбегающиеся в разные стороны, эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей» (Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 288).

Сохранились воспоминания Вс. А. Рождественского о чтении стихотворения автором: «Была осень 1916 года. Шел литературный вечер в одной из университетских аудиторий, традиционный осенний „Вечер поэзии“ под председательством проф<ессора> романо-германского отделения Д. К. Петрова. За столом, покрытым для торжественного случая синим сукном, при свете двух старинных канделябров сидели представители тогдашнего литературного Олимпа — акмеисты, близкие редакции журнала „Аполлон“, — Мих. Лозинский, Г. Иванов, Г. Адамович, О. Мандельштам. Длилось монотонное чтение стихов. Выступали и поэты нашего университетского кружка, допущенные к этому действу после строгого предварительного отбора. Я тоже попал в число счастливцев и, волнуясь, ожидал своей очереди. Наконец вызвали и меня. Не помню, что и как я читал. Пришел в себя в тесноте и толкучке у самых дверей, когда уже отшумели не очень дружные, снисходительные аплодисменты. Я спешил выбраться в длинный университетский коридор, чтобы немного отойти от пережитых волнений. Там было и пусто, и темновато. Кто-то вышел за мной следом и, чиркнув спичкой, закурил папиросу. Это был высокий, очень худощавый человек в защитной военной форме. Он подошел ко мне и спросил, слегка шепелявя: „Это Вы читали сейчас стихи? О царскосельском парке. Я не ослышался, Ваша фамилия?“. Я назвал себя. „Ну, я так и думал. Мы с Вами земляки. Я тоже царскосел. Учился с Вашим братом Платоном… Позвольте представиться. Гумилев. Николай Степанович“. Сказал он это несколько церемонно и по-военному щелкнул каблуками. Я растерялся и не знал, что ему ответить. Он, видимо, заметил мое смущение и начал какой-то обычный разговор, спрашивал что-то про общих знакомых, сказал между прочим, что несколько дней тому назад приехал в отпуск с фронта. Я уже пришел в себя и собирался о чем-то спросить, относящемся к литературе, как в эту минуту распахнулись двери, в коридор повалила студенческая толпа. Начался антракт. Гумилева сразу же узнали, окружили плотным кольцом. Я уже не рискнул подойти к нему ближе. Прогремел звонок, я, стиснутый забившей аудиторию толпой, увидел его уже рядом с председательским столом. Он стоял выпрямившись во весь рост, совершенно неподвижно, и мерно, но не очень отчетливо, читал, не повышая и не понижая голоса: Та страна, что могла быть раем, / Стала логовищем огня. / Мы четвертый день наступаем, / Мы не ели четыре дня. / Словно молоты громовые, / Или волны гневных морей, / Золотое сердце России / Мерно бьется в груди моей… Потом, после него, были еще стихи. Много стихов. Но все остальное проплыло для меня, как в тумане. И запомнилось из всего вечера только это „Золотое сердце России“» (Рождественский Вс. А. Н. С. Гумилев // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 411–412).

Стихотворение Гумилёва вызвало противоречивые оценки. «Гумилев — приторно патетичен», — заявлял Н. Бернер, цитируя ст. 21–24 (Бернер Н. Война и поэзия // Песни жатвы. Тетрадь первая. М., 1915. С. 27). «Какая идиллия!» — восклицал Н. Венгров по поводу ст. 3–5 и 7–10 (Венгров Н. Н. Гумилев. Колчан // Летопись. 1916. № 1. С. 416). Однако другие выявляли внутреннюю мощь гумилёвских стихов. «Внешняя оболочка его стихов становится наиболее безупречной там, где в своих стилистических построениях она достигает возможной простоты и строгости. Потому что именно в этих свойствах она находит свою особенную печать, ту успокоенную энергию, то спокойствие басовых нот, которые <...> дали подлинное выражение патетизма военных стихов „Колчана“: <цит. ст. 1–4>. В разгаре боя его чувства (не „sentiments“, а „sens“) теряют предел и меру, они перерастают себя, становятся видениями наяву: <цит. ст. 13–14>. Такой галлюцинирующей силой заражены все ощущения одновременно <цит. ст. 17–20>. Здесь снова мыслимый образ переходит в чувственный. Ощущения напряжены до силы нечеловеческой, но хаоса нет, их жизнь раздельна и явственна, но еще явственней над ними жизнь сознания, которая, не ослабляя силы, овладевает ими в минуту наивысшей страсти» (Тумповская М. М. «Колчан» Н. Гумилева // Аполлон. 1917. № 6–7. С. 64). Ю. И. Айхенвальд отмечал, что «Наступление» — яркий образец того, что в творчестве Гумилёва этой поры «экзотика уступила место патриотизму» (Айхенвальд Ю. И. Поэты и поэтессы. М., 1922. С. 46), а Н. А. Оцуп возводил патриотический пафос гумилёвских стихов к пушкинской поэзии, оговаривая, впрочем, известную ограниченность подобного сравнения: «Далеко не идеализируя свою „страшную родину“, Гумилев воспевает ее с акцентом спокойного восхищения: Золотое сердце России / Мерно бьется в груди моей, — утверждает он в одном из самых замечательных стихотворений „Колчана“ („Наступление“). Пушкин не выступал с такими торжественными заявлениями. Но, подчеркнем снова, универсальный гений Пушкина мог совместить в себе два противоположных взгляда на Россию — взгляд Блока и взгляд Гумилева» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 143). Отдал дань «восхищения» этому стихотворению Гумилёва и Г. И. Чулков: «И так сладко рядить Победу, / Словно девушку, в жемчуга, / Проходя по дымному следу / Отступающего врага. Это превосходно. Нельзя не восхищаться великолепным сочетаньем слов и торжественным ритмом. Такую счастливую форму для песен <о> битвах мог найти лишь поэт, который ничего не знает о новом душевном опыте, мучительном и глубоком, противоречивом и ответственном. Гумилев, как поэт, полон юных сил и творческих дерзаний, и, при всем том, он весь в прошлом, а не в будущем, и мы, его современники, воистину можем сказать: мы понимаем вас и ценим, „но между нами есть преграда…“» (Чулков Г. И. Поэт-воин // Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., коммент. М. Баскера и Ш. Грэм. Париж, 1986. С. 207). «Золотое сердце русское, бьющееся в миллионах, населяющих Русь, — писал о стихотворении Гумилёва Н. К. Рерих, — никогда не помышляло о чем-то узконациональном, шовинистическом, захватническом. Нет, оно всегда томилось неосознанными устремлениями всемирности и мечтало о храме всеобъемлющем, о граде Китеже, Новом Иерусалиме» (Рерих Н. К. Листы дневника. Т. III: 1942–1947. М., 1996. С. 190–191).

В годы советской власти оценка военной лирики, и особенно стихотворений «Наступление», «Война», «Солнце духа», была однозначной. «Последовательно империалистическим — в ленинском смысле этого слова — поэтом был Николай Гумилев. Задолго до начала войны 1914 года он начал развертывать в своей поэзии наступательно-героическую программу пиратско-конквистадорской романтики <...>. Книга „Колчан“ (1916) содержит в себе уже современные (по сравнению с книгой „Жемчуга“, куда входят „Капитаны“. — Ред.) гимны, в которых Гумилев страстно призывает к борьбе, к наступлению. Война предстает как священное дело, как величественное священнодействие. Здесь будет уместным привести целиком одно из замечательнейших по художественной силе стихотворений поэта, необычайно полно вскрывающее наступательно-милитаристические вожделения певца российского империализма: <цит. ст. 1–24>. Здесь сосредоточено все — и бесконечно-наглая уверенность в своих силах, и подчеркнутый национализм, и религиозно-мистическое понимание войны, как „подвига“, и уверенность в „правоте“ своего дела, свершитель которого настолько „велик“, что ему даровано бессмертие. Такой последовательности и силы не было более ни у одного из певцов-апологетов войны 1914 года» (Тарасенков А. К. Поэзия и война 1914 года // ЛОКАФ. 1931. № 5–6. С. 161). А. Тарасенкову вторил А. Селивановский: «„В этот страшный и светлый час войны, — писал он (Гумилев. — Ред.), — господне слово лучше хлеба питает нас“: — и эти слова могли бы звучать как издевательство над организаторами царской армии, если бы здесь не была ясна попытка империалистической лакировки действительности» (Селивановский А. П. Очерки русской поэзии XX века // Литературная учеба. 1934. № 8. С. 27). Не отставал от А. П. Селивановского О. В. Цехновицер: «Нельзя было говорить о фронтовых трудностях. В явно шовинистическом стихотворении Н. Гумилева „Наступление“ царской цензурой была вычеркнута строка, где говорилось о том, что солдаты не ели четыре дня при наступлении. <...> Разве Гумилев протестует здесь против голода на фронте? Наоборот: здесь поэт утверждает, что „божие слово“ лучше хлеба земного» (Цехновицер О. В. Литература и мировая война 1914–1918 годов. М., 1938. С. 255–256). Итог подвёл А. А. Волков: «Вполне естественно, что художественно обосновать и оправдать „радость“ империалистической войны нельзя. Возвеличение антинародной войны и человеконенавистничества приводит к литературной лжи, к антихудожественной тенденциозности. Гумилев вынужден прибегнуть к ходульности и абстрактности: …Но не надо яства земного / В этот страшный и светлый час, / Оттого что господне слово / Лучше хлеба питает нас. „И залитые кровью недели ослепительны и легки“, и „Лишь под пулями в рвах спокойных веришь в знамя господне, твердь“ — такими сентенциями заполнены все его военные стихи. Печать антихудожественности, религиозно-мистической абстракции лежит на всех его изобразительных приемах» (Волков А. А. Очерки русской литературы конца XIX и начала XX веков. М., 1952. С. 542). Об эволюции по отношению к творчеству Гумилёва свидетельствовало утверждение В. Н. Орлова: «В первых книгах Гумилева не было решительно ничего, что хотя бы намеком говорило об исторической действительности. Как слепой и глухонемой, прошел он через 1905 год и все, что за ним последовало. Империалистическая война впервые повернула его к теме России: <цит. ст. 17–20>» (Орлов В. Перепутья: Из истории русской поэзии начала XX века. М., 1976. С. 124).

В наши дни трактовка военных стихотворений Гумилёва и «Наступления» в частности выходит на новый уровень. «Стихи, написанные им на фронте, значительно отличаются не только от „Жемчугов“, но и от „Чужого неба“, — достаточно прочитать хотя бы „Наступление“, чтобы увидеть это отличие: здесь и эмоциональные оценки, и трагизм, и желание понять тайны жизни и смерти, что выводит стихотворение на философский уровень» (Панкеев И. А. Николай Гумилев. М., 1995. С. 78). «Насколько мы можем судить по „рыцарским“ мотивам в гумилевском творчестве, поэт мечтал о каком-либо подобном „ордене“, но созданном в лоне православной церкви и отражающем специфику славянского религиозного менталитета. По крайней мере, в „военных“ произведениях Гумилева российское „православное воинство“ изображается с очевидными элементами символики, присущей средневековым „воинам Христа“: <цит. ст. 5–8, 17–20>. С идеей „православного рыцарства“ связан и обостренный интерес поэта к современным ему наследникам тамплиеров — масонам» (Зобнин Ю. В. Странник духа (О судьбе и творчестве Н. С. Гумилева) // Русский путь. С. 35–36). О насыщении батальной картины в стихотворении не только религиозной образностью, но и религиозным мироощущением пишет Е. Г. Эткинд (см.: Эткинд Е. Г. Материя стиха. Париж, 1978. С. 216–218), а подробно эту тему раскрыла М. В. Смелова, выделявшая в «Колчане» «военный микроцикл», имеющий содержанием духовное становление героя перед лицом смертельной опасности, и особенно отмечавшая среди стихотворений этого «микроцикла» «Наступление»: «„Наступление“ — это уже само действие, то, ради чего расцветал дух, тот, может быть, единственный поступок, подвиг, для осуществления которого была дана жизнь. Здесь накал духовной жизни одного человека возрастает до воплощения предельно интенсивной духовной жизни народа» (Смелова М. В. Роль христианства в картине мира Н. С. Гумилева // Ахматовские чтения. А. Ахматова, Н. Гумилев и русская поэзия начала XX века. Тверь, 1995. С. 34).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».