Содержание

Примечания

Оцуп о «чудесной искренности», Тагер о сопоставлении с Сологубом, Папля о «договоре» с Богом, Зобнин о вере в церковь.

Комментарий к стихотворению «Рай».

Стихотворение вызвало восхищение Н. А. Оцупа (назвавшего его «чудесно искренним») полным отсутствием в нём рефлексии, несмотря на, казалось бы, явное признание поэтом за собой противоречивых свойств («плоти <...> не мог смирить» и — «душа моя чиста»): «У него нет и следа тех сомнений и угрызений совести, которые слышатся в воззваниях, заклинаниях и горьких сетованиях Ахматовой» (Оцуп Н. А. Николай Гумилев: Жизнь и творчество / Пер. с фр. Л. Аллена. СПб., 1995. С. 41). По определению Е. Тагер, сопоставившей это стихотворение с близким по теме стихотворением Ф. Сологуба «Я испытал превратности судеб…» (1919), у Гумилёва в качестве «мотивировок права на вход в рай» выступают «добродетели вполне почтенные, но, так сказать, рядовые, доступные каждому», в то время как Сологуб (также не отрицающий своей «человеческой греховности») претендует на вход в рай как поэт — «носитель высшего творческого дара»: «Здесь сталкиваются разные концепции человеческой личности, концепции „малого“ и „большого“ мира» (Тагер Е. Модернистские течения в русской литературе и поэзия межреволюционного десятилетия (1908–1917) // Тагер Е. Избранные работы по литературе. М., 1989. С. 426). Э. Папля видит в стихотворении выражение «основной черты мировоззрения Гумилева-художника», а именно «принятие определенного порядка бытия, в основе которого лежит принцип иерархии и особое чувство „равновесия обязанностей“: поэт воспевает земной мир Божий, — тот же, в свою очередь, вознаграждает его вечной жизнью. Понятно, что этот своеобразный договор приводит к заметной трансформации образа Бога: сейчас Он — как „договорщик“ — становится ближе герою, доверявшему Ему свои поступки для справедливой оценки. Герой, следовавший законам этики — те же, как известно, у Гумилева связаны прежде всего с традиционными мужскими добродетелями, с „рыцарским этосом“ — может рассчитывать на толерантность. Такая позиция, не лишенная доли кокетства, заметна в стихотворении „Рай“ (1916), шуточной полу-биографии, полу-исповеди. Однако доверие и надежда на милость не нарушают иерархии: все мы, смертные, рано или поздно должны явиться перед лицом праведного Судьи» (Папля Э. Homo peregrinans в лирике Николая Гумилева // Nikolaj Gumilev. 1886–1986. Berkeley Slavic Specialties, 1987. P. 217). По определению Ю. В. Зобнина, стихотворение является выражением непошатнувшейся веры поэта в христианскую церковь как непреходящую живую религию: «Впервые для художника-декадента „традиционная“, „историческая“, если следовать терминологии Мережковского, церковь и ее догматика не были чем-то чуждым, чем-то, что нужно „преодолеть“, но явились средой для применения всего арсенала богатейшей „декадентской“ эстетики. Гумилев мог с полным правом сказать о себе: Апостол Петр, бери свои ключи, / Достойный рая в дверь твою стучит <...> Действительно, при всех „безумствах“ 1906–1908 гг., „еретиком“ Гумилев не был никогда и идеи „подправить“ православие, создать „новую церковь“ сочувствия у него никогда не находили. Он на какое-то краткое время „шатнулся“ от церкви, поддавшись декадентским поискам „красоты“, но очень скоро увидел, что христианство, православие, ложно понятые „декадентами“ как статичные, мертвые институты, на самом деле обладают живой динамической духовной полнотой, вполне могущей служить базой для художника, стремящегося к эстетическому совершенству» (Зобнин Ю. В. Странник духа (О судьбе и творчестве Н. С. Гумилева) // Русский путь. С. 32–33).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».