Содержание

Примечания

Цехновицер (1938) с иронией о «здоровье духа», Вильчинский, Томпсон о «сдаче критического мышления силе идеологии», Зобнин и Бердяев о рыцарстве, Томсон о дольнике.

Комментарий к стихотворению «Сестре милосердия».

С сильной иронией в Советской стране 1930 гг. было истолковано это стихотворение: «Вера Гумилева в силу духа и религиозного чувства настолько крепка, что он в своем поэтическом послании „Сестре милосердия“ предлагает ей не думать о сплетении мышц и костей, о „святой работе и долге“, ибо все это <...> сказки для детей. Воин, если дух у него здоров, сам собой поправится, „под попреки санитаров и томительный бой часов“. <...> И, поскольку вера Гумилева в исцеляющую силу духа сильнее веры в мощь лечебной помощи, он в качестве идеала ставит женщину не в белой косынке, а подругу, в серьгах и кольцах, которая „от духов и притираний обольстительна вдвойне“. Он вспоминает об англичанке, песней славшей мужчин на бой и поцеловавшей воина перед восторженной толпой. Эта девушка, по мнению поэта, лучше всех сестер милосердия поняла свой юный долг» (Цехновицер О. В. Литература и мировая война 1914–1918 годов. М., 1938. С. 195–196). Иные трактовки появились в последующие годы. «Наряду с натуралистическими зарисовками (см. «Записки кавалериста») он (Гумилев. — Ред.) прославлял религиозные чувства и силу духа русских воинов, повелевающие им, „голодным, измученным и замерзающим“, едва выйдя из одного боя, бесстрашно идти навстречу новому. Таковы строки из стихотворного послания „Сестра милосердия“, прославляющего „здоровье духа солдат“» (Вильчинский В. П. Литература 1914–1917 годов // Судьбы русского реализма начала XX века. Л., 1972. С. 248). По мнению Е. Томпсон, в стихотворении наблюдается сдача критического мышления силе идеологии. Поэт призывает медицинскую сестру не тратить время на ухаживание за ослабевшими жертвами войны, а поверить в здоровье русского духа. Метафоры полёта и молнии, как то часто бывает у Гумилёва, сопряжены с агрессией. «Знакомая тенденция приписывать победу добродетели, а не силе, также налицо: дух, а не военная мощь, как будто, приведут русских в глубь Западной Европы» (Thompson E. N. S. Gumilev and the Russian Ideology // Nikolaj Gumilev. 1886–1986. Berkeley Slavic Specialties, 1987. P. 316–317). С такой концепцией спорит Ю. В. Зобнин: «Рыцарство — если уйти от внешних расхожих атрибутов, от исторического антуража — было самой совершенной формой деятельного личностного религиозного „жизнестроительства“, воплощением во внешнем действии внутреннего духовного „движения“. Для истории европейского религиозного сознания рыцарство было величайшей школой усвоения личностью соборного достояния католичества, утверждением „общего“ действия в „частном“. Не случайно тема „рыцарства“ была чрезвычайно актуальна для тех русских мыслителей, которые пытались угадать возможность выхода из духовного кризиса, в который попала вступившая в полосу затяжных революций Россия. „К горю нашему, в русской истории не было рыцарства, — писал Н. А. Бердяев. — Этим объясняется и то, что личность не была у нас достаточно выработана, что закал характера не был у нас достаточно крепок… Нравственно прекрасен наш бытовой демократизм, наша простота… но в отсутствии аристократии была и наша слабость, а не только наша сила. В этом чувствовалась слишком большая зависимость от темной народной стихии, неспособность выделить из огромного количества руководящее качественное начало“. Этой мысли Бердяева созвучны стихи Гумилева <цит. ст. 29–32>» (Зобнин Ю. В. Странник духа (О судьбе и творчестве Н. С. Гумилева) // Русский путь. С. 35). Р. Томсон приводит данное стихотворение (ст. 25–28) как образец эффектной комбинации анапестического дольника с четырёх- и пятистопным хореем, вообще характерной для Гумилёва (см.: Thomson R. D. B. The Anapaestic Dol’nik in the Poetry of Akhmatova and Gumilev // Russian Language Journal. Special Issue. Spring 1975. P. 50).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».