Содержание

Примечания

Анненский — директор царскосельской гимназии и соратник по «Аполлону»; Иваск, Ахматова о Царском Селе как фоне, Баевский о «манекенах», Оцуп о двух финалах, рецензия Гумилёва на «Кипарисовый ларец», Золотницкий о Еврипиде, Аникин, Баскер о «царскосельском круге идей».

Комментарий к стихотворению «Памяти Анненского».

Стихотворение имеет биографический подтекст: в 1896–1905 гг. И. Ф. Анненский был директором Николаевской царскосельской гимназии, в которой с 1903 по 1906 гг. учился Гумилёв. В 1908–1909 гг. Анненский сотрудничал с молодыми литераторами, создававшими новый литературно-художественный ежемесячник (будущий «Аполлон»), участвовал в организации Общества ревнителей художественного слова. Сохранились свидетельства о том, что к этим предприятиям Анненского привлекал именно Гумилёв (см.: Маковский С. К. Николай Гумилев (1886–1921) // Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Ред.-сост. В. Крейд. М., 1990. С. 47; Струве Г. П. Иннокентий Анненский и Гумилев. «Неизвестная» статья Анненского // Новый журнал (Нью-Йорк). 1965. Кн. 78 (март); Тименчик Р. Д. Иннокентий Анненский и Николай Гумилев // Вопросы литературы. 1987. № 2). Данное стихотворение было воспринято преимущественно как род «юбилейной», «одической» поэзии. «Одним из лучших портретных стихотворений в русской лирике» назвал его Ю. Иваск в статье «Русские поэты. Н. Гумилев» (Новый журнал (Нью-Йорк). 1970. № 98. С. 134). По поводу его был высказан ряд интересных наблюдений. Так, Ахматова обращала внимание на особенность пейзажа в стихотворении, где Царское Село выступает как «фон» для портрета Анненского (см.: «Самый непрочитанный поэт...»: Заметки Анны Ахматовой о творчестве Николая Гумилева // Новый мир. 1990. № 5. С. 221–222). В подтверждение наблюдений Ахматовой следует любопытный вывод о «натурфилософских» мотивах в стихотворении, сделанный исследователем гумилёвской поэтики В. С. Баевским: «В самом начале столь важного стихотворения стоит “манекен” (Ф. де Соссюр) — людей: лебедей. Лучших из людей и лучшего среди лучших, И. Ф. Анненского, Гумилев соотносит с лебедями. Далее, в этом же стихотворении встречаем “манекен” — гроза: глаза... В нем снова соотнесение человеческого с природным...» (Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 92). Н. А. Оцуп сравнивал две версии финала стихотворения — журнальную и книжную: «Вторая версия благозвучней, но первая лучше показывает самого Гумилева: он музы Анненского боялся и был прав. Для мужественной цельности автора “Колчана” у автора “Кипарисового ларца” (посмертный сборник стихов Анненского. — Ред.) слишком сильна была обманчивая двойственность, разрушительная приблизительность. Гумилев, герой легенды, певец свободных просторов, опьяненный природой, — нет, не для него этот сумеречный свет лампы, зловещие тени в углах, тайная боль похоронного трилистника, пронизывающая всю поэзию Анненского» (Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Ред.-сост. В. Крейд. М., 1990. С. 188–189). В связи с приведённым мнением Н. А. Оцупа уместно вспомнить мнение самого Гумилёва, который в рецензии на «Кипарисовый ларец» так характеризовал творчество Анненского: «Круг его идей остро нов и блещет неожиданностями, иногда парадоксальностью. Для него в нашей эпохе характерна не наша вера, а наше безверие, и он борется за свое право не верить с ожесточенностью пророка. С горящим от любопытства взором он проникает в самые темные, самые глухие закоулки человеческой души; для него ненавистно только позерство, и вопрос, с которым он обращается к читателю: “а если грязь и низость только мука по где-то там сияющей красе?” — для него уже не вопрос, а непреложная истина» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии / Сост. Г. М. Фридлендера. М., 1990. С. 100). Любопытное наблюдение над текстом стихотворения сделал Д. И. Золотницкий, анализируя драматургию Гумилёва: «В признании откровенно-лирическом как бы невзначай мелькали строки, имеющие особый смысл в занимающей нас связи: “А там, над шкафом, профиль Еврипида / Слепил горящие глаза...” Перевод всех трагедий Еврипида, этот жизненный подвиг Анненского, Гумилев чтил и им вдохновлялся. Еще выше он ставил оригинальные трагедии Анненского на мотивы античности. Ведь молодой поэт сам делал первые, пусть робкие, шаги в драматическом роде» (Золотницкий Д. И. Театр поэта // Гумилев Н. С. Драматические произведения. Переводы. Статьи. Л., 1990. С. 5 (Б-ка русской драматургии)). О генетической связи мотива «ослепления» в первом варианте стихотворения Гумилёва с «античными» произведениями Анненского см.: Anikin A. E. «Classical» and «Tsarskoe Selo» in the Works of Annensky: Some Observations in Regard to Acmeism // A Sense of Place: Tsarskoe Selo and its Poets. Columbus, Ohio, 1993. P. 200–201. Подробный анализ стихотворения сделан М. Баскером. Подчеркнув, что Анненский для Гумилёва в канун создания акмеизма — фигура крайне важная в начавшейся полемике с символистами, М. Баскер особо обращает внимание на следующие характеристики образа Анненского в гумилёвском стихотворении: противостояние его идеализма символистской мистике («Поэзия Анненского заманивает тех, кто внемлет ее зову — из непосредственной эмпирической действительности в другую область, которой, однако, Гумилев затрудняется дать точное название <...>. Отрицательный оттенок разговорного слова “бредни” <...> все-таки дает понять, что она — далека от всякой символистской концепции высшей реальности, перехода a realibus ad realiora; и, тем не менее, она явно богаче, живее, интенсивнее, чем реальность, обычно доступная “умам людей”»); отношение его к акмеистам как «учителя» к «ученикам», что особенно ярко выражено несомненно автобиографическим характером 2–5 строф; живую связь судьбы и творчества «последнего из царскосельских лебедей» с поэтами «золотого века» — Пушкиным, Жуковским («Тема поэта, сидящего на своей любимой скамье в парке, неминуемо наводит на мысль статую сидящего Пушкина, работы Р. Р. Баха, в Царском Селе <...> Намеренья Гумилева, по всей видимости, можно объяснить наличием в “Памяти Анненского” другого <помимо пушкинского. — Ред.> поэтического подтекста: “Царскосельского лебедя” Жуковского»). Помимо этого особое место в работе М. Баскера отводится характеристике «эллинизма» Анненского — переводчика Еврипида, а также — восприятию античных мотивов старшего поэта «учениками-акмеистами». «...Царское, как литературное пространство, — заключает М. Баскер, — и Анненский, как литературная личность, воплощали для Гумилева фактически одно и то же: не столько даже русское “окно в Европу”, сколько саму европейскую культурную традицию. Гумилевский “царскосельский круг идей”, в конце концов, открывается той “мировой культуре”, по которой впоследствии... так тосковали акмеисты» (Basker M. Gumilev, Annensky and Tsarskoe Selo: Gumilev’s «Tsarskosel’skii krug idei» // A Sense of Place: Tsarskoe Selo and Its Poets. Columbus, Ohio, 1993. P. 215–241).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».