Содержание

Примечания

Письмо Гумилёва Ахматовой об «Илиаде», «пророческий» подтекст по Зобнину (чтение «Илиады» в ночь ареста), Городецкий, Верховский, Струве об «иронии над современностью», Эшельман о неоклассической иронии, Клинг о «последнем слове» и «тени часового», Хейт.

Комментарий к стихотворению «Современность».

В стихотворении присутствуют автобиографические мотивы (см.: В мире отечественной классики: Сб. статей. Вып. 2 / Сост. Д. Николаев. М., 1987. С. 452). Обращение к Гомеру в контексте стихотворения проясняется позднейшим письмом Гумилёва к Ахматовой: «Я все читаю Илиаду: удивительно подходящее чтение <...> А некоторые описания, сравнения и замечания сделали бы честь любому модернисту. Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер» (Там же. С. 471). В стихотворении обнаруживается частый в творчестве Гумилёва «пророческий» подтекст: «именно “Илиаду” десять лет спустя Гумилев будет читать в ночь ареста в здании ЧК <...> И будет — как и загадывалось — светить фонарь и двигаться тень часового-чекиста» (Зобнин Ю. В. Наш современник // Вперед (г. Пушкин). 1991. 27 апреля). С. М. Городецкий считал, что стихотворение иллюстрирует причины тяготения Гумилёва к экзотическим темам и образам: «Лирика Н. Гумилева — это лирика мысли. Наиболее лирична мысль, несущаяся куда-то, стремящаяся вдаль, во времени или в пространстве. Оттого экзотизм является одной из ярких струй в поэзии Н. Гумилева. Оттого темы прошлого влекут его к себе непрестанно» (Речь. 1912. 15 октября. № 293 (2837)). Ю. Н. Верховский видел в данном произведении антитезу стихотворению «Вечное» (Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 108). Г. П. Струве отмечал в стихотворении «иронию над современностью», полагая, что «современность» интересует поэта лишь «постольку, поскольку он надеется встретить “отвечающие взоры” Агамемнонов и Одиссеев» (Струве Г. П. Н. Гумилев: По поводу выхода его новой книги стихов «Колчан» // Час пик (СПб.). 1991. 2 сентября). Р. Эшельман, относя творчество Гумилёва к «неоклассицистическому» направлению в модернизме, находил в данном стихотворении разрешение проблемы возвышенного и низменного путём «легкой неоклассической иронии», снижающей «величественный жест высокого стиля»; образ «мастодонтов» в стихотворении иронически отсылает к анималистским стихотворениям Леконта де Лиля с их меланхолической интонацией (например, к стихотворению «Слоны» — см.: Eshelman R. Nikolaj Gumilev and Neoclassical Modernism: The Metaphysics of Style. Frankfurt am Main, 1993. P. 106–107). В работе О. Клинг «Стилевое становление акмеизма: Н. Гумилев и символизм» анализ этого стихотворения, «являющегося как бы иллюстрацией к вопросу о том, как совмещаются у поэта мифологемы и собственный “голос”, прошлое и настоящее», занимает видное место: «Стихотворение начинается с “конца” “Илиады” и контрастного перехода к воссозданию современности, предельно лаконично уместившемуся в один стих (“Я закрыл ‘Илиаду’ и сел у окна...”) <...> Во втором стихе (“На губах трепетало последнее слово...”) последнее слово многозначно: это последний стих из “Илиады” (в переводе Гнедича: “Так погребали они конеборного Гектора тело”) и “последнее слово” в значении экзистенциальном, связанном с извечным вопросом о жизни и смерти и восходящем к тютчевскому “Последнему катаклизму” (“Когда пробьет последний час природы...”)... Загадочной кажется “тень часового” — либо это отголосок “Илиады”, либо реалии “современности”. Это некая разновидность “двоемирия” (З. Минц), но не блоковского, а гумилевского типа, где соединяются мифологическая основа и реальность» (Клинг О. Стилевое становление акмеизма: Н. Гумилев и символизм // Вопросы литературы. 1995. № 5. С. 123). На связь стихотворения со стихотворением Ахматовой «В ремешках пенал и книги были» обратила внимание А. Хейт (см.: Хейт А. Анна Ахматова: Поэтическое странствие. М., 1991. С. 44).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».