Содержание

Примечания

История восприятия: ирония Анненского, успех у читателей, Есенин о «колени обняв», «изысканный жираф» как прозвище поэта; трактовки Скатова, Клинга, Баскера, Юнгрен, Вяч. Вс. Иванова и Монаса.

Комментарий к стихотворению «Жираф».

В письме к И. Ф. Анненскому (1909) Гумилёв называет «Озеро Чад» (цикл, первым стихотворением которого первоначально был «Жираф») своим «любимым» произведением (Гумилев Н. Неизданное и несобранное / Сост., коммент. М. Баскера и Ш. Грэм. Париж, 1986. С. 119). Примечательно, что критиками это стихотворение при появлении было воспринято скептически. Даже Анненский не удержался от некоторой иронии: «Тут целый ряд тропических эффектов, и все, конечно, бутафорские: и змеи-лианы, и разъяренные звери, и “изысканный жираф”, жираф-то особенно...» (Речь. 1908. 15 дек. Подп.: И. А.). А. Левинсон констатировал: «И, спору нет, необычными красками блещут вызванные им сказочные образы этой маловероятной страны. Однако: <цит. ст. 15–20> и нас, подобно своей героине, поэт не в силах действительно увлечь ни своеобразием контраста, ни истинно находчивыми рифмами» (Современный мир. 1909. № 7. С. 190). Читатели оказались прозорливее критиков, и стихотворение стало пользоваться успехом. «Помню, как юношей я купил в книжном магазине Вольфа на Невском проспекте в Петербурге книжку мне тогда неизвестного поэта, озаглавленную “Романтические цветы”, — вспоминал Л. Страховский. — Вернувшись домой, я начал ее читать... И вдруг две строчки пронзили меня, просто дух захватило: “Далёко, далёко на озере Чад / Изысканный бродит жираф”» (Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Ред.-сост. В. Крейд. М., 1990. С. 200). «Это стихотворение, где поэт сокрушается о своем литературном бессилии — одно из самых сильных во всей его ранней лирике», — писал К. И. Чуковский (Жизнь Николая Гумилева: Воспоминания современников. Л., 1991. С. 125). По воспоминаниям Ю. Либединского, С. Есенин назвал Гумилёва «мастером» и восхищался грамматической вольностью во второй строфе стихотворения: «...“Обнявшие колени” — ничего не видно, а “колени обняв” — сразу видно позу...» (Либединский Ю. Современники. М., 1961. С. 125). А в хрестоматии, подготовленной Н. А. Трифоновым, в которой впервые после длительного перерыва были представлены стихи Гумилёва, «Жираф» открывал подборку его произведений (см.: Русская литература XX века. Дооктябрьский период: Хрестоматия / Сост. Н. А. Трифонов. М., 1962. С. 434–435). Популярность стихотворения обусловила то, что образ «изысканного жирафа» стал предметом шуток среди знакомых поэта: «Смеялись над ним: “Ну что еще нового придумал наш изысканный жираф?”» (Николай Гумилев в воспоминаниях современников / Ред.-сост. В. Крейд. М., 1990. С. 18). В. Хлебников именовал Гумилёва «Жирафопевцем» (см.: Неизвестные письма Н. С. Гумилева / Публ. Р. Д. Тименчика // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. 46. 1987. № 1. С. 64). Ю. Верховский писал об этом стихотворении: «Наиболее глубокой, истинно романтической музыкой проникнуто вступительное ст-ние небольшого цикла “Озеро Чад”, полное световых и музыкальных красок и оттенков, движения и какого-то двумя-тремя чертами переданного экзотизма в самом живописании жирафа. Отметим мягкий переход и гармоническое возвращение-заключение: <цит. ст. 13–20>» (Верховский Ю. Н. Путь поэта // Современная литература. Л., 1925. С. 97). С другой стороны, «экзотика» этого стихотворения вызывала в 20–30-е годы негативные критические оценки. «Этот “изысканный жираф”, — писал Р. В. Иванов-Разумник, — поистине символичен, он просовывает шею из-за каждой страницы стихов Н. Гумилева. Мы можем быть спокойны: искусство стоит на высоте. Пусть мировые катастрофы потрясают человечество, пусть земля рушится от подземных ударов: по садам российской словесности разгуливают павианы, рогатые кошки и, вытянув длинную шею, размеренным шагом “изысканный бродит жираф”» (Иванов-Разумник Р. В. Творчество и критика. Пб., 1922. С. 215). «Вслед за Брюсовым он упивается экзотикой диких стран», — писал Г. Лелевич, отмечая, что «эта экзотика у него, наряду с романтическими фантазиями, приобретает более реалистический характер» (Большая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 19. С. 807). «Гумилев намечает экзотическую струю, в которой мастерство поэта в дальнейшем достигает своей высшей точки» (Бескин О. Гумилев Николай Степанович // Литературная энциклопедия. М., 1930. Т. 3. Стб. 83). За последние два десятилетия трактовка этого стихотворения значительно углубилась. Оригинальную трактовку «Жирафа» дал Н. Н. Скатов. «Может быть, не случайно, в великой чеховской пьесе о русской провинции врачу Астрову вдруг пригрезилась Африка. Почему Африка? Потому что это что-то уже совершенно необычное, чуждое, далекое, совсем “не отсюда”. Постоянно живущая мечта, способность отлететь, вырваться вдруг в форме случайной, даже не попутной фразы. Недаром же, как над пророчеством, так бьется над ней, над никчемной вроде бы фразой, театр, так усиленно размышляют критики. Так неожиданно, по-астровски, но уже, конечно, романтично (впрочем, ведь разве Астров не тайный романтик, не мечтатель?) возникает у Гумилева Африка: <цит. ст. 1–4, 13–20>. Гумилев не только в стихах был поэтом действенного волевого усилия. Африка была мечтой достижимой. И он за ней отправился» (Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы / Вст. ст. Н. Н. Скатова. М., 1989. С. 9). А. Давидсон, предостерегая от излишнего доверия к подлинности ранней гумилёвской экзотики («“точными описаниями” природы и быта Африки эти и другие подобные строчки, конечно, не назовешь»), констатирует, что именно эти стихи «запоминали и декламировали, может быть, даже чаще других, вышедших из-под гумилевского пера позднее» (Давидсон А. Муза Дальних Странствий Николая Гумилева. М., 1992. С. 41). Однако, несмотря на налёт экзотизма и погружение в африканскую тематику, в стихотворении, по мнению О. Клинга, обнаруживается второй план — петербургский, «с его обязательными приметами, восходящими и к реальной топографии, и литературной топографии города». Поэтому стихотворение можно назвать африканским «с достаточной степенью условности: скорее оно неомифологическое, с привычными в символистской поэзии литературными реминисценциями, конкретно — из “Тысячи и одной ночи” (сюжет о походе арабов в Африку). По своему строю “Жираф” является “ст-нием в ст-нии” <...> но без композиционного обозначения внутреннего ст-ния. Этот прием <...> тоже восходит к “Тысяче и одной ночи”». В последней строфе стихотворения «появляется образ “тропического сада”, который и в этом произведении, и в лирике Гумилева — особенно до “Чужого неба” (1912) — занимает особое место. Образ “сада” позволяет проследить стилевую эволюцию Гумилева от “Пути конквистадоров” (1905) до “Жемчугов” (1910), то есть до необходимости перелома, возникшего после сближения с “башней”» (Клинг О. Стилевое становление акмеизма: Н. Гумилев и символизм // Вопросы литературы. 1995. № 5. С. 110–112). Образный строй стихотворения, своеобразная инструментовка — «анафоры, повторы, мастерское использование аллитерации (особенно часто повторяется плавный звук л при описании жирафа)» — создаёт настроение яркости, праздничности. И вместе с тем, «несмотря на экзотику деталей, ст-ние удивительно русское из-за пронизывающего его чувства грусти» (Карсалова Е. В., Леденев А. В., Шаповалова Ю. М. «Серебряный век» русской поэзии. Пособие для учителей. М., 1994. С. 114–115). Р. Мэтлоу, уподобив «Жирафа» другим «анималистским стихам» раннего Гумилёва, сделал акцент на психологизме его содержания, хотя и назвал стихотворение «наиболее парнасским» (см.: Matlaw R. E. Gumilev, Rimbaud and Africa: Acmeism and Exotic // Actes du VI Congress de l’Association International de littérature Comparée. Stuttgart, 1975. P. 654). Полемизируя с этим положением, М. Баскер выдвинул свою концепцию «Жирафа» как произведения в основе своей магического. С точки зрения М. Баскера, через ощущение сказочности и таинственности экзотической земли поэт приходит к ощущению непостижимого, через ярко-красочную реальность изображаемого — к реальности мечты. И форма этого стихотворения («магнетические» эпитеты, плавный бег пятистопного амфибрахия, переходящий в заклинательный речитатив) такова, что произведение выглядит как драматическое представление с гипнотической заданностью (Basker. P. 31–32). А. Юнгрен обращает внимание на «экзотическое иноязычие» в стихотворении Гумилёва, связанное, по её мнению, с традицией И. Анненского «вводить устарелое слово или галлицизм» в поэтический текст. Использование этого приёма обнаруживается и в «Жирафе», и в поэме В. Хлебникова «Зангези» (Юнгрен А. «Загадочное будничное слово» И. Анненского: архаизмы и галлицизмы // Text and Context: Essays to Honor Nils Åke Nilsson. Stockholm, 1987. P. 83). В. Вс. Иванов, анализируя образ Африки в «Жирафе», приходит к выводу, что Гумилёв близок в осмыслении экзотической природы к опыту французских парнасцев, используя «тривиальные клише», «общие формулы романтической поэзии, лишенные какого-либо существенного содержания» (Ivanov V. Vs. Two Images of Africa in Russian Literature of the Beginning of the Twentieth Century: «Ka» by Chlebnikov and Gumilev’s African Poems // Russian Literature. 29 (1991). P. 415–416). Американец С. Монас видит в образе жирафа не только странную женственную сущность, но и «таинственную и двусмысленную красоту» жены поэта — Ахматовой (см.: Nikolai Gumilev. Selected Works / Selected and translated by Burton Raffel and Alla Burago. Albany: State University of New York Press, 1972. P. 20).

Источник: «Полное собрание сочинений В 10 томах. Издательство: М.: Воскресенье».