• Язык:
    Английский (English)

So Adam grew tired of his dancing and song...

So Adam grew tired of his dancing and song,
By Tree in the Garden he slumbered unknowing.
Above him the stars in the heavens were glowing,
And lilac the shadows o’er meadows did throng,
And sleepy, his spirit above them it hovered,
And all of a sudden by nightmare was bothered.

With sword in his hand, was an angel disclosed,
And Adam and woman were given no pardon,
Propelled by the sword into storm from the garden,
Their shoulders and loins now were naked exposed…
And brutes they became and a hut they now needed,
With sling and a cudgel to hunt they proceeded.

Of labour and sickness abode it became…
He now with companion new joy did discover –
The bliss and the pain of a mother, his lover –
A shovel he took for his tillage to claim.
In serving the Other found challenge and beauty,
A furrow of brow in performance of duty.

And so the new people a scowl wore on face,
Their eyes didn’t shine, and ‘twas seldom their laughter,
The older son, Cain, the wild boar he went after.
And Abel to olives and honey gave chase.
In service of elders were brothers found wanting,
And Abel he angered his brother with flaunting.

And Adam, bewildered, was witness to much:
His soul was near buried by languid elation,
In trustworthy ark did he seek his salvation,
Himself reinvented, with stubborn-stern touch
As ponderous ploughman, and horseman, and fighter…
But God to the bounds of his vineyard held tighter.

He reined in the storm with a bridle and bit,
He harmony sought in his silent reflection,
Through heavens he sliced with a hawk-like direction,
And ore from the lazy earth’s rocks he did split.
In silent obedience in books found a haven
From tunes of the bards and faith’s images graven.

Descended the sylphs to the sorcerous nights
To Adam embrace on the springy green mosses,
And offered their aid to avenge all his losses
Those heavenly messengers, elements’ sprites,
To reef in the sunlight from chasm alarming
His boat was propelled by blue porpoises’ charming.

He loved the diversion of reckless delight –
To quest in the oceans for lands undiscovered,
To tread in the clearings where wolves might have hovered
And into ravine peer from mountainous height,
Where even the goats from the narrow trails tumbled
And stuffy red roses at heavens they grumbled.

He revelled in scraping of chisel on stone,
From marble a block for some statues excising,
The virginal cold of the pinkish sun rising,
The delicate oval of young visage shown
On tightened white canvas as stroked by the sable,
So brightly and radiantly spinning a fable.

He weary became and to sky turned his gaze,
The gaze of a creature, profane and unseeing:
To place where for ever inhabits God’s being,
Above him the canopy’s glitter ablaze.
And every night holy, with new sense of duty
He peacefully knelt to reflect on God’s beauty.

And always he waited for thoughts that were fresh
To pay him a visit from rosy-tinged distance,
And with them, likes stars, new sorrows’ insistence
On passions and thoughts yet unknown to his flesh,
His failures in dreaming, creative mind’s terror,
Foreboding, the sense of his horrible error.

And Eve, who was gentle, but toy of the gods,
One moment a child, and then flashing like lightning,
A tigress became, and to Adam was frightening,
Her glittering pearls they so shortened his odds,
Storms’ harbinger was, and of blood, and of passion,
Who offered despair in prohibited ration.

So gold did appeal and was pleasing to eyes,
But forces of evil in gold they were hiding,
The hand of blasphemer their conduct was guiding,
And tincture of venom they took for a prize.
Not sating their lust, they derided and taunted,
By bloodthirsty moaning and screaming were haunted.

He struggled with her, and was sly as the snake,
Entangled her then in his webs of temptation.
Behold, here is Eve, who has strumpet’s vocation,
Behold, here is Eve, see her holy eyes’ ache,
Of moon and of earth at the same time the maiden
But everywhere, always, an alien, an alien.

And endlessly tired did at last he become,
Without a good reason he laughed and lamented;
And flocking like swans were the centuries demented,
They played and they sang, but he heard not their hum;
From marble escarpment was calmly surveying
To goddess of weary one, death, he was praying.

“O Blessèd One, hear of heart’s terrible need:
On steppes of horizon and boundless earth’s ocean,
On sorrowing glow of my heart’s dull emotion
Pour deadly effusion in mercy I plead.
Enough of this struggle with madness’s thrashes,
From ashes I came, and return I’ll to ashes!”

And slowly at first in a purple-tailed chain
Then rapidly earthwards descended blue comet.
And Adam was frightened – it caused him to vomit,
Incessantly thundered, it tore at his brain.
A fiery tornado in front of him sprouted
Awake of a sudden, he trembled and shouted.

The Tigris was glinting and foaming to right,
And emerald Euphrates to left did it glimmer.
The valley embraced with its silvery shimmer,
And shady, the shallows enticed his delight,
And from the spring garden, Eve called: “You were very
Asleep, but you’ve wakened, I’m merry, I’m merry!”

Перевод стихотворения Николая Гумилёва «Сон Адама» на английский язык.

Сон Адама

От плясок и песен усталый Адам.
Заснул, неразумный, у Древа Познанья.
Над ним ослепительных звезд трепетанья,
Лиловые тени скользят по лугам,
И дух его сонный летит над лугами,
Внезапно настигнут зловещими снами.

Он видит пылающий ангельский меч,
Что жалит нещадно его и подругу
И гонит из рая в суровую вьюгу,
Где нечем прикрыть им ни бедер, ни плеч…
Как звери, должны они строить жилище,
Пращой и дубиной искать себе пищи.

Обитель труда и болезней… Но здесь
Впервые постиг он с подругой единство.
Подруге — блаженство и боль материнства,
И заступ — ему, чтобы вскапывать весь.
Служеньем Иному прекрасны и грубы,
Нахмурены брови и стиснуты губы.

Вот новые люди… Очерчен их рот,
Их взоры не блещут, и смех их случаен.
За вепрями сильный охотится Каин,
И Авель сбирает маслины и мед,
Но воле не служат они патриаршей:
Пал младший, и в ужасе кроется старший.

И многое видит смущенный Адам:
Он тонет душою в распутстве и неге,
Он ищет спасенья в надежном ковчеге
И строится снова, суров и упрям,
Медлительный пахарь, и воин, и всадник…
Но Бог охраняет его виноградник.

На бурный поток наложил он узду,
Бессонною мыслью постиг равновесье,
Как ястреб врезается он в поднебесье,
У косной земли отнимает руду.
Покорны и тихи, хранят ему книги
Напевы поэтов и тайны религий.

И в ночь волхвований на пышные мхи
К нему для объятий нисходят сильфиды,
К услугам его, отомщать за обиды —
И звездные духи, и духи стихий,
И к солнечным скалам из грозной пучины
Влекут его челн голубые дельфины.

Он любит забавы опасной игры —
Искать в океанах безвестные страны,
Ступать безрассудно на волчьи поляны
И видеть равнину с высокой горы,
Где с узких тропинок срываются козы
И душные, красные клонятся розы.

Он любит и скрежет стального резца,
Дробящего глыбистый мрамор для статуй,
И девственный холод зари розоватой,
И нежный овал молодого лица, —
Когда на холсте под ударами кисти
Ложатся они и светлей, и лучистей.

Устанет и к небу возводит свой взор,
Слепой и кощунственный взор человека:
Там, Богом раскинут от века до века,
Мерцает над ним многозвездный шатер.
Святыми ночами, спокойный и строгий,
Он клонит колена и грезит о Боге.

Он новые мысли, как светлых гостей,
Всегда ожидает из розовой дали,
А с ними, как новые звезды, печали
Еще неизведанных дум и страстей,
Провалы в мечтаньях и ужас в искусстве,
Чтоб сердце болело от тяжких предчувствий.

И кроткая Ева, игрушка богов,
Когда-то ребенок, когда-то зарница,
Теперь для него молодая тигрица,
В зловещем мерцаньи ее жемчугов,
Предвестница бури, и крови, и страсти,
И радостей злобных, и хмурых несчастий.

Так золото манит и радует взгляд,
Но в золоте темные силы таятся,
Они управляют рукой святотатца
И в братские кубки вливают свой яд,
Не в силах насытить, смеются и мучат,
И стонам и крикам неистовым учат.

Он борется с нею. Коварный, как змей,
Ее он опутал сетями соблазна.
Вот Ева — блудница, лепечет бессвязно,
Вот Ева — святая, с печалью очей,
То лунная дева, то дева земная,
Но вечно и всюду чужая, чужая.

И он, наконец, беспредельно устал,
Устал и смеяться и плакать без цели;
Как лебеди, стаи веков пролетели,
Играли и пели, он их не слыхал;
Спокойный и строгий, на мраморных скалах,
Он молится Смерти, богине усталых:

«Узнай, Благодатная, волю мою:
На степи земные, на море земное,
На скорбное сердце мое заревое
Пролей смертоносную влагу свою.
Довольно бороться с безумьем и страхом.
Рожденный из праха, да буду я прахом!»

И, медленно рея багровым хвостом,
Помчалась к земле голубая комета.
И страшно Адаму, и больно от света,
И рвет ему мозг нескончаемый гром.
Вот огненный смерч перед ним закрутился,
Он дрогнул и крикнул… и вдруг пробудился.

Направо — сверкает и пенится Тигр,
Налево — зеленые воды Евфрата,
Долина серебряным блеском объята,
Тенистые отмели манят для игр,
И Ева кричит из весеннего сада:
«Ты спал и проснулся… Я рада, я рада!»

Другие переводы: