Вспоминая о своих встречах с Н. С. Гумилевым, Э. Ф. Голлербах не обошел стороной и «казус», «омрачивший» отношения критика и поэта. Речь идет о конфликте, связанном с рецензией Голлербаха на альманах «Дракон», конфликте, который получил широкую огласку и завершился судом чести. Помимо воспоминаний Голлербаха упоминание об этом скандальном деле мы встречаем и в дневниках А. А. Блока, и в мемуарах И. В. Одоевцевой «На берегах Невы».
(Суд чести)
Вспоминая о своих встречах с Н. С. Гумилевым, Э. Ф. Голлербах не обошел стороной и «казус», «омрачивший» отношения критика и поэта. Речь идет о конфликте, связанном с рецензией Голлербаха на альманах «Дракон», конфликте, который получил широкую огласку и завершился судом чести. Помимо воспоминаний Голлербаха упоминание об этом скандальном деле мы встречаем и в дневниках А. А. Блока, и в мемуарах И. В. Одоевцевой «На берегах Невы».1
1 См.: Блок А. Дневник. М., 1989. С. 384; Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 271.
Располагая ранее неизвестными и никогда не публиковавшимися материалами — письмами Э. Ф. Голлербаха к Н. С. Гумилеву и к А. А. Блоку, а также заявлением Голлербаха в суд чести, — мы имеем возможность воссоздать более или менее подробную картину событий, происходивших с февраля по май 1921 г.
Письма Э. Ф. Голлербаха находятся в коллекции М. С. Лесмана, заявление в суд чести — в Рукописном отделе ИРЛИ (Р. I, оп. 5, ед. хр. 75).
В начале 1921 г. в Петрограде вышел альманах «Дракон». Альманах состоял из трех разделов — «Стихи», «Поэмы», «Статьи». В первый вошли произведения Г. Адамовича, А. Блока, Н. Гумилева, М. Зенкевича, Г. Иванова, М. Кузмина, М. Лозинского, О. Мандельштама, Н. Оцупа, Ф. Сологуба, М. Тумповской. Второй раздел был представлен поэмами Н. Гумилева («Поэма начала»), С. Нельдихена («Праздник»), И. Одоевцевой («Роберт Пентегью»), Н. Оцупа («Осенняя»). Сборник завершали три статьи — «Отрывки из глоссолалии» Андрея Белого, «Анатомия стихотворения» Гумилева и «Слово и культура» Мандельштама.
21 февраля 1921 г. в № 40 «Известий Петросовета» под псевдонимом «Ego» Голлербах выступил с рецензией на «Дракон». В этой рецензии, написанной в «форме шаржа» (по определению самого Голлербаха), говорилось, в частности:
«Есть в сборнике две дамы: М. Тумповская 2 и Ирина Одоевцева. Обе умеют писать стихи и, вероятно, не хуже стихов вышивают салфеточки на столики и подушечки для диванчиков. Тумповская вышивает мечтательные и фантастические узоры,3 а Одоевцева любит «гумилевщину» и разные мрачные штуки, вроде солдата, подсыпающего в соль толченое стекло,4 или могильщика Тома, которому «не страшно между могил, могильное любит он ремесло»; «окончив работу идет он домой, вполне довольный судьбой такой».5 Просто и хорошо. Домашние, наверное, хвалят, не нахвалятся. «Вот она у нас какая. Стихи пишет, сам Гумилев одобряет». Кстати сказать, Гумилев оповещает, что у поэтессы «косы — кольца огневеющей змеи» (без змеи он не может, ему непременно подай не дракона, так змею) и «зеленоватые глаза, как персидская бирюза».6
2 Тумповская М. М. (1891—1942) — поэтесса, переводчица.
3 В альманахе «Дракон» Тумповская представлена одним небольшим стихотворением «Закат». Приводим его начало:
Могучий хвост купая в бездне вод
И в небе разметав блистательную гриву,
Он умирал,
Над ним обширный свод
Подобие палатки прихотливой
Коврами пышными и пухом райских птиц
Был тщательно разубран.
<…>
(Дракон. Альманах стихов. Пб., 1921. С. 31).
4 Имеется в виду «Баллада о толченом стекле». См.: Одоевцева И. В. На берегах Невы. С. 323—325.
5 Из «Роберта Пентегью» И. Одоевцевой. (Дракон. С. 47).
6 Неточная цитата из стихотворения «Лес» (Дракон… С. 7). В альманахе стихотворение было посвящено Ирине Одоевцевой. В «Огненном столпе» посвящение снято.
Наконец, в «Поэме начала» Гумилев размахивается на подобие Гете или Данте.
Книга первая «Дракон», песнь первая, № 1, 2, 3, всего 12 номеров. Поэма звонкая, легкокрылая, но явленная миру «посредине странствия земного», она не может встать в ряд с лучшими достижениями автора и может быть истолкована не как поэма начала, а как поэма конца или, если угодно, как начало конца…». 7
7 Этот отрывок из своей статьи Голлербах приложил к заявлению в суд чести (ИРЛИ, Р. 1, оп. 5, ед. хр. 75).
Гумилев счел выпады Голлербаха личным оскорблением; помимо того, по мнению Гумилева, в статье была затронута и честь женщины — И. Одоевцевой.8 25 февраля, в столовой Дома литераторов, в присутствии свидетелей, Гумилев высказал Голлербаху свое неудовольствие, причем в крайне резкой и оскорбительной форме.
8 «Некоторые участники «Всемирной литературы» повели кампанию против Гумилева, обвиняя его в том, что он открыто признается мне в любви и описывает мою наружность. Голлербах даже нашел возможным высказать это мнение в своей критической статье о «Драконе».
Гумилев счел меня и, главное, себя оскорбленными, и дело чуть не дошло — а может быть, и дошло — до третейского суда» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. С. 271).
Голлербах, оскорбленный публично, пишет в тот же день пародийное стихотворение «Диалог между мной и Гумилевым по поводу моего отзыва о «Драконе»»:
1
«С лица земли сотру я вас
За пасквиль дерзостный, змеиный,
За описанье кос и глаз
В «Лесу» прославленной Ирины!
Насмешек я не потерплю!
Так будьте ко всему готовы:
Карьеру вашу я сгублю
Своим могучим, веским словом!»
2
Этой речи грозовой внимая,
«Звезды жались в ужасе к Луне»,9
Ровно «ничего не понимая»,10
Но сочувствуя, по-видимому, мне.
А под Африканским небосклоном
В знак сочувствия чихнул жираф,11
Строгой речи своего патрона
Явственное подтвержденье дав.
9 Из стихотворения Гумилева «Слово»: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1988. (Б-ка поэта. Большая сер.). С. 312. В дальнейшем все стихотворения Гумилева указываются по данному изданию, в скобках указываются страницы.
10 Из стихотворения «Солнце духа» (С. 230).
11 Намек на известное стихотворение «Жираф» (С. 103—104).
3
Я не изыскан. Пусть ответит Вам
Ваш собственный стыда румянец кроткий,
А я — за всех Вам симпатичных дам
Молюсь перед иконой Notre-Dame,
Внимательно перебирая Четки.12
12 «Четки» — название книги А. А. Ахматовой.
К чему все споры, если даже те,
Которые покорны лишь мечте,
«Чье тело — музыка, чье имя — пенье»,13
Обречены бессмысленной тщете
И «беспощадному исчезновенью»?14
13 Из стихотворения «Канцона» (С. 229).
14 Оттуда же.
Войдем как в лес в загробную страну,
Незлобливы и благостны, как дети,
И руки-ветви Вам я протяну.
Безмолвно подымаясь в вышину
Неисчислимые тысячелетья.15
15 Из стихотворения «Деревья» (С. 252).
25 II 21.16
16 Стихотворение приводится по автографу, хранящемуся в собрании М. С. Лесмана. В статье В. Сажина «Гумилев и Голлербах» (Русская мысль. Литературное приложение. 23 июня 1989. № 3781. С. 14) текст этого стихотворения приводится по более поздней редакции из составленного самим Голлербахом сборника его стихотворений. В статье В. Сажина точная дата написания стихотворения отсутствует.
На следующий день, 26 февраля, Голлербах пишет Гумилеву открытое письмо:
Открытое письмо Ник. Степ. Гумилеву.
Благородное сердце твое
Словно герб отошедших времен 17
———
Я злюсь, как идол металлический
Среди фарфоровых игрушек 18
Н. Гумилев.
17 Из стихотворения «О тебе» (С. 270).
18 Из стихотворения «Я вежлив с жизнью современною…» (С. 236).
В № 40 «Известий Петросовета» (23/II) я имел дерзость недостаточно почтительно отозваться о Ваших последних произведениях.
Наряду с этим я процитировал описание кос и глаз г-жи Ир. Одоевцевой («Лес»). Вы усмотрели в этом «оскорбление дамской чести» и «оглашение непроверенных слухов», и, встретившись со мной 25 II в «Д<оме> л<итераторов>», «заявили» буквально следующее: 1) что статья моя «гнусная, неприличная и развязная», 2) что я поступил «не по-джентльменски», бросив тень (?) на Ваше отношение к Одоевцевой, которая для Вас «не больше, как ученица», 3) что посему Вы «отказываете мне отныне в чести «подавать руку»», 4) что моя «литературная карьера» отныне «окончательно и бесповоротно» погибла,19 т<ак> к<ак> по Вашему требованию меня «не станет печатать ни один «приличный орган»» и поэтому мне останется возможность перейти из «гнусных» Известий в еще более гнусную «Красную газету» или «Маховик», 5) что отныне Вы твердо намерены «всячески «вредить»» моей репутации, всем рассказывать о моей «возмутительной» статье и добиться того, чтобы меня «никуда не принимали» («в тех органах, где я увижу ваше имя, я буду заявлять, что рядом с вами сотрудничать не могу — или я или он»).
19 В автографе стоит: «окончена». Зачеркнуто.
Все это было сказано Вами во всеуслышание, в столовой «Д<ома> л<итераторов>», в намеренно повышенном тоне.
Считаю нужным повторить свои возражения и дополнить их еще некоторыми мыслями.
1) Изображение в стихотворении «Лес», посвященном Ир. Одоевцевой, именно ее, а не кого другой, настолько явно и несомненно, что едва ли моя цитата является «нескромным разоблачением». 2) «Разоблачениями» я вообще не занимаюсь, а в данном случае мне и в голову не приходил какой-либо «намек» разоблачительного свойства, т<ак> к<ак> я не имею удовольствия знать лично Ир. Одоевцеву, а Ваши с нею отношения интересуют меня не более, чем прошлогодний снег или количество извозчиков в Буэнос-Айресе. Клянусь костями Роберта Пентегью и Молли Грей,20 что никакого злого умысла в моей статье 21 нет. 3) Для всякого литературного человека ясно, что вся моя статья умышленно написана в форме шаржа, eo ipso — отпадает обвинение в «пасквиле»; шарж такая же «законная» форма литер<атурного> произведения, как и сонет, рондель или канцона — в стихах. 4) Я не считаю предосудительным участие в газете, где печатаются С. Ф. Ольденбург, Державин, Лемке, Носков, Стрельников, проф<ессор> Пресс,22 проф<ессор> Курбатов и мн<огие> другие, заслуживающие (в той или иной мере) уважения литераторы.23 Что же касается «Красн<ой> газ<еты>» и «Маховика», то едва ли нужно пояснять, что в них я не печатался и печататься не собираюсь. Вообще же мне неясно, почему можно сотрудничать в желтой Биржевке 24 и нельзя в красных Известиях, почему можно состоять на советской службе и нельзя участвовать в советской прессе, почему печатно выступать перед «толпой» нельзя, а с эстрады Дома отдыха — можно.25 Помимо всего этого, советую Вам подумать над тем, умно ли требовать от критика хронического благоговейного каждения фимиама, благородно ли намерение «всячески вредить» человеку, которому и в голову не приходило подсыпать в чужую, заваренную Вами кашу «Толченого стекла» 26 и, наконец, как ужасно огорчительно для меня Ваше нежелание подавать мне свою драгоценную длань. Ради уяснения того, что такое подлинная «гнусность, развязность и неприличие», я советую Вам вспомнить наш разговор о том, как совсем не по-Вашему реагировал в свое время Блок на критику Розанова.27 Так как было бы преступно лишать потомство памяти о том, что «жил на свете рыцарь бедный», хотя не «молчаливый и простой», но «мудрый и смелый», и так как «в биографии славной твоей не должно оставаться пробелов»,28 то разрешите мне считать это письмо открытым. Надеюсь, Вы поймете когда-нибудь, что Ваши слова об «оглашении непроверенных слухов» основаны на явном недоразумении, и прошу верить, что плохо понятая Вами идея рыцарства, одушевляющая Вас, не может, как и всякая другая идея, изменить моего доброго к Вам отношения. Если же г-жа Одоевцева чувствует себя лично оскорбленной (?), то я охотно извиняюсь перед ней в том, что так неосторожно популяризировал сведения о ее миловидной внешности.
20 Персонажи поэмы И. Одоевцевой.
21 В автографе перед этим словом стоит: «цитате». Зачеркнуто.
22 В автографе перед этим словом стоит: «Арк. Пресс». Зачеркнуто.
23 Ольденбург С. Ф. (1863—1934) — востоковед-индолог; Державин Н. С. (1877—1953) — филолог и историк, славист; Лемке М. К. (1872—1923) — историк; Стрельников (Мезенкампф) Н. М. (1888—1939) — композитор и музыкальный критик; Носков Н. Д. (1870—?) — критик; Пресс А. Г. — историк философии; Курбатов В. Я. (1878—1957) физико-химик, историограф Петрограда.
24 В газете «Биржевые ведомости» Гумилев в 1915—1916 гг. печатал свои военные очерки «Записки кавалериста».
25 Об этом эпизоде см. в воспоминаниях Голлербаха, с. 586 наст. сб.
26 Намек на стихотворение Одоевцевой «Баллада о толченом стекле».
27 Очевидно, имеется в виду критика Розановым взглядов Блока в статьях «Трагическое остроумие» и «Попы, жандармы и Блок» (Новое время, 1909. От 9 и 16 февраля). Блок не ответил Розанову в печати, но написал учтивое и обстоятельное письмо.
28 Неточная цитата из стихотворения Ахматовой «Сколько просьб у любимой всегда…» (Ахматова А. Соч.: В 2 т. М., 1987. Т. 1. С. 57).
Э. Голлербах
26 II 1921.29
29 Судя по всему письмо не было ни отослано, ни опубликовано.
Нетрудно заметить, что если в стихотворении Голлербах пытался превратить инцидент в шутку, то в открытом письме он уже выдвигает собственные обвинения в адрес Гумилева. Дело получило, вероятно, широкую огласку, и Голлербаху необходимо было защищать во мнении окружающих свое доброе имя. «Разговор наш произошел при свидетелях… и вскоре по Петербургу начали циркулировать «свободные композиции» на тему этого разговора», — вспоминал Голлербах.30
30 См. с. 588 наст. сб.
Можно лишь предполагать, каковы были эти «свободные композиции», но итогом их распространения явилось то, что объяснения в стихотворно-эпистолярной форме не удовлетворили Голлербаха, и 9 марта 1921 г. он подает заявление в суд чести при Всероссийском Союзе поэтов.
«В правление Петербургского отделения
Всероссийского Союза писателей
Эрика Федоровича Голлербаха
Заявление
Обращаюсь к суду чести при Петербургском отделе Всероссийского Союза писателей с просьбой высказать свое суждение по изложенному ниже делу.
В № «40» Известий Петросовета (23 II 21) я поместил рецензию об альманахе «Дракон», в которой не очень одобрительно отозвался о некоторых стихах Н. С. Гумилева и, между прочим, процитировал описание внешности г-жи Ир. Одоевцевой (в стихотворении «Лес»).
Н. С. Гумилев, встретившись со мною 25 февраля в Доме литераторов, заявил мне буквально следующее:
1) что прочитав статью о «Драконе», он и его знакомые «долго ломали себе голову над вопросом — какой негодяй мог это напечатать»;
2) что статья моя «гнусная, неприличная и развязная»;
3) что я не джентльмен;
4) что я занимаюсь «оглашением непроверенных слухов»;
5) что я «намеренно» бросил тень «на его отношения к г-же Одоевцевой (которая для него «не больше, как ученица») и оскорбил тем самым г-жу Одоевцеву»;
6) что посему он отныне не будет подавать мне руку;
7) что моя «литературная карьера с 23 февраля окончательно и безвозвратно погибла», и я могу «поставить на ней крест», потому что по его, Гумилева, требованию меня «не станет печатать ни один приличный орган» и мне придется перейти из гнусных Известий в другие, еще более гнусные, газеты;
8) что отныне он, Гумилев, будет «всячески вредить» моей репутации, «всем рассказывать» о моей «возмутительной» статье и добьется того, чтобы меня нигде не печатали («в тех изданиях, где я увижу Ваше имя, я буду настаивать на удалении Вас из числа сотрудников»).
Все это было сказано во всеуслышание, в намеренно-повышенном и вызывающем тоне, в гобеленовой комнате «Дома литераторов», при свидетелях (мне они незнакомы, но один из них был, если не ошибаюсь, г. Захарьин).
Повторяю то, что возразил Н. С. Гумилеву.
1) в стихотворении «Лес», посвященном Ирине Одоевцевой, настолько явно изображена именно она, а не кто другой, что это портретное сходство дало мне повод мимоходом отметить это описание и, таким образом, нечаянно соскользнуть в «разоблачение» (если только это можно назвать разоблачением);
2) если даже допустить, что содержание стихотворения «Лес» вовсе не относится к г-же Одоевцевой, то подобное перенесение легко могло бы случиться по невольной ассоциации, и в нем бы не было ничего дурного, потому что стихотв<орение> «Лес» не отличается чрезмерной интимностью; эротика этого произведения, во всяком случае, скромна, не имеет ничего общего с порнографией и, будучи отнесена к какой-либо даме, никак не может ее скомпрометировать; всякий человек (а поэт — тем более) волен любить кого ему вздумается; описание внешности любимых или просто знакомых людей очень часто встречается в литературе и обычно не вызывает нареканий, кроме случаев, когда оно носит заведомо злостный характер;
3) оглашениями интимностей чужой жизни, или, попросту говоря, сплетнями, я вообще не занимаюсь, а в данном случае был особенно далек от этого по той простой причине, что взаимоотношения Н. С. Гумилева и Ир. Одоевцевой меня абсолютно не интересуют ни с какой стороны; нужно сказать еще, что я не имею удовольствия лично знать г-жу Одоевцеву; вряд ли нужно пояснять, что никакого злого намеренья и тайного умысла в моей статье не содержится. Мне искренно жаль, что Н. С. этому не верит и основывает свою антипатию ко мне на явном недоразумении;
4) вся статья о «Драконе» написана в форме шаржа; она потому и подписана псевдонимом (к которому я прибегаю очень редко), что я не придавал ей серьезного значения; подобно тому, как газелла, канцона или рондо являются вполне «законными» формами стиха, — шарж есть не менее «законная» форма рецензии (чему можно найти немало примеров).
Узнав, что изложенный инцидент стал достоянием молвы и циркулирует по Петербургу в прикрашенном виде, и считая, что он имеет известный принципиальный интерес, передаю его на обсуждение суда чести и буду очень признателен, если получу ответы на следующие вопросы:
1) является ли моя статья «гнусной, неприличной и развязной»?
2) можно ли автора подобной статьи считать негодяем и говорить urbi et orbi, что он «не джентльмен» и что ему нельзя подать руку?
3) содержит ли моя статья «оскорбление дамской чести»?
4) вправе ли Гумилев требовать, чтобы меня печатали по его усмотрению?
5) заслуживает ли это требование внимания со стороны соответствующих органов печати?
6) является ли моя статья достаточным поводом для того, чтобы «всячески вредить мне»?
7) допустимо ли в пределах приличия такое отношение к литературной критике, какое проявил Н. С. Гумилев?
8) не является ли поведение Гумилева несравненно более оскорбительным, чем моя рецензия?
Резолюцию суда чести прошу опубликовать в «Вестнике литературы» или вывесить в Доме литераторов для всеобщего осведомления.31
31 Резолюция суда чести в «Вестнике литературы» опубликована не была.
(подпись Э. Голлербах)
9 марта 1921 г.
Детское (б. Царское) Село, Пешковская, 27».
Дело было принято к рассмотрению.
Между тем для Голлербаха ситуация становилась все более тяжелой. Здесь необходимо пояснить, что в то время, когда кодекс чести играл еще во многом определяющую роль в отношениях между людьми того круга, к которому принадлежали и Гумилев и Голлербах, последний не мог безропотно снести публичное оскорбление, не рискуя при этом лишиться уважения в обществе и, более того, потерять доверие к себе. Таким образом, подобная ссора, кажущаяся, быть может, сейчас не столь значительной, могла иметь самые серьезные последствия. Гумилев, нанося намеренно публичное оскорбление, не мог не сознавать этого. Кроме того, всем было прекрасно известно, что сам Гумилев, так же публично оскорбленный Волошиным в 1909 г., вызвал того на дуэль, которая произошла у Черной речки 22 ноября.32
32 О дуэли Гумилева и Волошина см.: Лукницкая В. К. Материалы к биографии Н. Гумилева // Гумилев Н. С. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 39, 42—44; Толстой А. Н. Н. Гумилев // Толстой А. Н. Нисхождение и преображение. Берлин, 1922. С. 11—15; Шервашидзе-Чачба Р. А. «Апсны, твой древний клич звучит как звук далекий» // Ерцаху. Лит. сборник. Сухуми, 1984. С. 221—223.
Помимо прочего, Гумилев привел в исполнение свою угрозу и попытался воспрепятствовать появлению материалов Голлербаха в очередном (апрельском) номере «Вестника литературы». И хотя требование Гумилева не возымело действия, легко догадаться, что это новое оскорбление дало повод к новым слухам. Голлербах ответил на него уже откровенно оскорбительным стихотворением (написано оно было 14 марта), которое заканчивалось так:
Поэт, умея врать не в меру,
Умей невежество скрывать!33
33 Сажин В. Гумилев и Голлербах // Русская мысль. Литературное приложение. 23 июня 1989. № 3781. С. 14.
Вне всякого сомнения, что стихотворение это было распространено среди завсегдатаев Дома литераторов.
19 апреля 1921 г. Голлербах пишет письмо к А. А. Блоку, который входил в состав суда чести:
А. А. Блоку
19.04.21.
Мне сказали, Александр Александрович, что Вы входите в состав суда чести при В<сероссийском> С<оюзе> П<исателей>: очень прошу Вас, ускорьте созыв суда по моему делу, если это от Вас зависит. История эта тянется давно, и пора положить конец кривотолкам.34
34 После этих слов идет: «Инцидент превозносимый (?) с ажитацией «вдохновляющий» «волнующий пэров Круглого стола и вицедиректора Земского Собора, комиссара Цеха поэтов и прочую аристократию ума и таланта»». Все зачеркнуто. Слова «вицедиректора» и «комиссара» первоначально были написаны во множественном числе, а потом исправлены.
Правда, я не пэр Круглого стола, и не комиссар (что равносильно директору Боярской Думы, приблиз<ительно> обер-прокурору) Цеха поэтов,35 но все же что-то вроде члена Всер<оссийского> Союза писат<елей>,36 и в качестве такового взываю к пособию 37 к тем, кто взял на себя приятную обязанность рассекать Гордиевы узлы.
35 После этих слов идет: «и не вице-дирек<тор>». Зачеркнуто.
36 После этих слов идет: «имеющего право». Зачеркнуто.
37 Так в тексте.
«Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит», как сказал Аристотель, попав под автомобиль38 («каламбур» почти из Pickwick papers39). Впрочем, простите, что тревожу 40 пустяками.
38 Перед этим предложением идет: ««Пора, пора, мой друг, пора», как сказал один дракон». Зачеркнуто.
39 Имеется в виду страсть Сэма Уэллера, одного из героев романа Диккенса «Посмертные записки Пикквикского клуба», к подобного рода остротам.
40 Перед этим словом стояло: «утруждаю». Зачеркнуто.
Я думаю, очень не понравилось Вам прошлое мое письмо, сплошное нарушение наказа «помнить Тютчева заветы».41 Не думайте, что я ласкал себя непозволительной надеждой получить на него ответ. Я думаю, такие письма, как мои,42 мало приятны,43 в особенности если 44 адресат — человек занятый и деловой, — не правда ли?45
41 Очевидно, имеется в виду стихотворение Блока «О как смеялись Вы над нами…»:
…Но помни Тютчева
заветы:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои…
Предыдущее письмо Э. Ф. Голлербаха к А. А. Блоку датировано 20.02.21. (Александр Блок. Переписка. Аннотированный каталог. Вып. 2: Письма к Александру Блоку. М., 1979. С. 192).
42 После этих слов идет: «изрядно не приятны (?)». Зачеркнуто.
43 После этих слов идет: «надоедают». Зачеркнуто.
44 После этих слов идет: «у человека мало времени». Зачеркнуто.
45 После этого предложения идет: «Я постарал<ся>». Зачеркнуто.
Рецензия о «Кораблях» Радловой 46 дала мне повод лишний раз изобразить черным по белому, что Вы — величайший поэт современности («Вестн<ик> лит<ературы>», № 3).47 В сущности, стихи ее очень милы, но меня раздражает это желание поймать двух зайцев зараз — пролетарскую идеологию и эстетическое гурманство. И нашим и вашим. И потом это: «Не нужен нам покой тысячелетий, Афинский мрамор, Дантовы слова…». Кому это нам, скажите пожалуйста?48 Развязность чудовищная!
46 Радлова А. Д. (1891—1949) — поэтесса, близкая к «Цеху поэтов». «Корабли» — книга ее стихов (1920).
47 В своей рецензии (подписанной псевдонимом Ego) Голлербах писал: «Не спасает поэтессу и подражание (местами) Блоку. Подражательность всегда рабство и слабость. И подделка даже под величайшего поэта современности не составляет никакого приобретения для подражательницы» (Вестник литературы. 1921. № 3. С. 9).
48 После этих слов идет: «Непростительно». Зачеркнуто.
Э. Голлербах 49
49 Данный текст, хранящийся в коллекции М. С. Лесмана, — черновой вариант письма. Окончательный вариант хранится в ЦГАЛИ, ф. 55, оп. I, ед. хр. 220, л. 17 (См.: Александр Блок. Переписка. Аннотированный каталог. Вып. 2: Письма к Александру Блоку. С. 192).
Неизвестно, содействовал ли тому Блок, либо так решил сам состав суда чести, но заседание суда было назначено на 29 апреля. Нужно сказать, что дата была выбрана очень неудачно, так как этот день был пятницей Страстной недели. Как можно легко догадаться, религиозные чувства людей, исповедовавших православие, были оскорблены, Страстная неделя — время безусловно неподходящее для решения личных споров. А, кроме того, организация суда чести явно оставляла желать лучшего. Так, в письме В. Д. Комаровой к А. Ф. Кони, в частности, сказано: «…Волковыский 50 en passant,51 сказал, что будет назначено где-то заседание нашего Суда чести, где и я имею честь состоять членом, вместе с Вами. Но т<ак> к<ак> это была Страстная пятница и я шла к Плащанице, а кроме того считая всякий суд, а тем паче Суд чести вещью серьезной, о которой не случайно узнают в кладовой, вешая 3 фунта зайца, — то и сочла за благо не пойти на этот совет… не нечестивых, а честоправцев. Был ли он действительно?».52
50 Волковыский Н. М. (1881—?) журналист, член правления Дома литераторов.
51 Походя (франц.)
52 Письмо В. Д. Комаровой к А. Ф. Кони от 10 мая 1921 г. (ИРЛИ, ф. 134, оп. 3, ед. хр. 813. Л. 19).
Вероятно, подобно В. Д. Комаровой, «сочли за благо» не являться на суд чести, назначенный на такой неподходящий день, и остальные его участники, в том числе и Гумилев.
Сам Голлербах (и это необходимо подчеркнуть) в Страстную неделю, перед самым судом, попытался примириться со своим оппонентом. 27 апреля 1921 г. он пишет следующее письмо:
27. IV. 21.
Четверг Страстной недели 53
53 Дата на письме указана неверно. 27-го была среда. По традиции, перед тем как идти причащаться, верующие люди каялись в вольных или невольных грехах перед знакомыми и близкими.
Николай Степанович.
Пространственно-временные причины помешают мне прийти в ближайшее воскресенье к Вам и сказать, что Христос все-таки воскрес, несмотря на все козни, из коих опаснейший — бес вражды и самости.
Позвольте же мне в день Воскресения сделать это мысленно и поцеловать вас трижды. Если можете, убейте в себе враждебное чувство ко мне.
В дни Радости нечаянной теряют всякое значение нечаянные глупости, вроде, напр<имер>, рецензии на «Дракона».
К тому же, повторяю, она не злонамеренна.
Э. Г.54
54 На письме рукой Голлербаха помета: «Не послал».
Однако письмо это отправлено не было.
Суд же был перенесен на 22 мая,55 причем на этот раз всем участникам суда были разосланы повестки такого образца:
55 В. Д. Комарова в цитированном выше письме к А. Ф. Кони называла новой датой суда 21 мая: «21-го постараюсь быть очень аккуратной, если не стрясется чего-либо неожиданного, что нонче очень возможно».
| В. Д. Комаровой | 3 Рождественская д. № 7/а, кв. 1 |
Правление Петроградского Отдела Всероссийского профессионального союза писателей уведомляет Вас, что
1-е заседание Суда Чести по делу членов Союза Голлербаха и Гумилева назначено в воскресенье, 22 мая с. г. в 2 часа дня в Доме литераторов.
17 мая 1921 г.56
56 Очевидно, заседание суда чести было первым и единственным в 1921 г.
На этот раз все приглашенные явились, и суд чести состоялся. Он вынес резолюцию, «как и полагается суду чести, двойственную и потому безобидную».57 Статья Голлербаха «была признана действительно резкой и способной возбудить неудовольствие Гумилева, но также было признано, что она не давала Гумилеву основания употреблять при объяснении со мной (Голлербахом. — В. П., Ю. З.) обидные выражения».58
57 См. с. 589 наст. сб.
58 Там же.
Насколько можно судить, подобное решение удовлетворило обе стороны.59
59 См. там же: «Кажется, Н. С. остался очень доволен приговором: при встрече со мной (мы после этого события «раззнакомились») он улыбался победоносно и насмешливо».
Необходимо заметить, что этот частный конфликт происходил на фоне общих разногласий в Союзе поэтов, связанных с переизбранием председателя Петроградского отделения Союза. В феврале 1921 г. на этот пост вместо Блока был избран Гумилев. В связи с этим возникли трения между поэтами, объединившимися в гумилевский «Цех» и примкнувшими к «Цеху», и поэтами — сторонниками Блока. Первых упрекали (порой необоснованно) в увлечении формальной стороной стихотворчества, в подражании «мэтру», в узкой келейности. Альманах «Дракон», таким образом, воспринимался в «оппозиционных» «Цеху» кругах как манифест возрождающегося акмеизма: ««Воскресший» «Цех поэтов» выпустил альманах «Дракон», в котором вся изюминка заключается в цеховом «акмеизме», ибо имена Гумилева и некоторых старых и новых «цеховых» поэтов явно преобладает над именами «просто поэтов»; последние, кстати, представлены случайными и нехарактерными вещами»».60
60 Блок А. А. «Без божества, без вдохновенья…» // Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 181—182.
Статья Голлербаха была не единственной статьей, направленной против «Дракона» (и, косвенно, — против Гумилева). Так, и после выходили статьи, в которых поэтов «Цеха», принявших участие в альманахе, обвиняли в «механистичности» творчества, в мертвом формализме, например статья А. Свентицкого «Стихомания наших дней» (Вестник литературы. 1921. № 6—7. С. 7—8).
Возможно, в другой обстановке Голлербах воздержался бы от излишней резкости в рецензии, а Гумилев не придал бы ей такого значения.
В заключение представляется необходимым сказать несколько слов о том, что косвенно события, изложенные в нашей статье, затрагивали и А. А. Блока. Хотя Блок и не участвовал, по-видимому, в суде чести непосредственно (с 15 мая состояние здоровья Блока резко ухудшилось, и он не принимал участия в общественной жизни 61), безучастен к конфликту Гумилева с Голлербахом он не был. 25 мая, т. е. через два дня после суда чести, он записывает в дневнике: «В феврале меня выгнали из Союза поэтов и выбрали председателем Гумилева <…> Жизни не украшают <…> Голлербах, его болтливые письма и скандал с Гумилевым».62
61 Блок А. А. Собр. соч. Т. 7. С. 541.
62 Блок А. А. Дневник. М., 1989. С. 348.
Заметим попутно, что апрелем 1921 г., т. е. временем наибольшего «накала страстей» перед судом чести, помечена статья Блока «Без божества, без вдохновенья…», также направленная против «Дракона» и «Цеха поэтов». Заметим, что и письмо Голлербаха с просьбой «содействовать» в деле разрешения конфликта помечено 19 апреля. Разумеется, неверно будет считать, что конфликт Голлербаха с Гумилевым непосредственно повлиял на появление статьи Блока, но то, что этот конфликт был одной из тех многочисленных причин, которые косвенно предопределили обострение своеобразного противостояния Блока и Гумилева в последние месяцы их жизни, вполне вероятно. Здесь уместно привести мнение Анны Ахматовой: «Статья «Без божества…» была инспирирована друзьями Блока, которые требовали, чтобы он рассчитался с акмеистами. Может быть, причина этого — альманах «Дракон», где Блока назвали спутником Гумилева.63<…> Но скорее всего появление статьи Блока объясняется попыткой Н. С. Гумилева занять руководящее положение: его, а не Блока избрали председателем Союза поэтов. Ссора, однако, не была личной».64
63 Упоминания о Блоке как о «спутнике Гумилева» в альманахе «Дракон» нет. Может быть, Ахматова имела в виду статью Георгия Иванова «О новых стихах» (Дом искусств, 1921. № 2. С. 96—98), в которой, в частности, сказано: «На 80 страницах <…> альманаха «Дракон», разумеется, слишком тесно его 14 участникам. Но всяческой благодарности заслуживает «Цех поэтов» за этот небольшой сборник, где мы находим самые обещающие имена еще мало печатавшейся <…> молодежи, затем акмеистов, вместе с примыкающими к ним, и (что наименее любопытно) Сологуба, Блока, Кузмина и Белого» (С. 96—97).
64 Будыко М. Рассказы Ахматовой // Звезда. 1989. № 6. С. 80.
Авторы публикации выражают глубокую благодарность Н. Г. Князевой (Лесман) за предоставленную возможность использовать материалы из собрания М. С. Лесмана и М. Д. Эльзону за конструктивное содействие в поиске материалов.