Воспоминания о Н. С. Гумилёве

  • Дата:
Материалы по теме:

Галерея
теги: современники, хроника, Всемирная литература

I

Другой поэт, привлеченный Горьким к работе во Всемирной литературе, был Николай Степанович Гумилёв. Здесь обоим поэтам — Блоку и Гумилёву — очень часто приходилось встречаться. Трудно было представить себе двух столь несхожих людей — по внешности, по талантам, по убеждениям, по литературной судьбе.

Они находились в состоянии перманентной полемики1.

С Гумилёвым я познакомился задолго до Октябрьских дней.

12 марта 1908 года молодой Алексей Толстой писал мне из Парижа в Петербург:

«...Пользуюсь случаем обратить Ваше внимание на нового поэта Гумилёва. Пишет он только в "Весах", потому что живет всегда в Париже, очень много работает, и ему важна вначале правильная критика...»2.

Вскоре в том же 1908 году Гумилёв приехал в Питер и на первых порах я не нашел в нем ничего привлекательного.

Он показался мне каким-то церемонным, высокомерным и чопорным. Лицо пепельно-серое, узкое, длинное, на щеках ни кровинки, одет фатовато, на заграничный манер: цилиндр, лайковые перчатки, высокий воротничок на тонкой и слабенькой шее.

Ни в какой моей помощи (как почудилось Алексею Толстому) он в те времена не нуждался. Влиятельный журнал «Аполлон», только что основанный Сергеем Маковским, принял его с распростертыми объятиями. Юный поэт сразу очутился в избранном литературном кругу: Вячеслав Иванов, Максимилиан Волошин, Михаил Кузмин и др. приняли его радушно, как равного. Он стал одним из самых приметных сотрудников молодого журнала3.

К этому времени он успел напечатать немало стихов4, но все его гимны экзотическим ягуарам, носорогам, — самумам, пустыням, слонам показались мне на первый взгляд слишком экзотическими, слишком искусственными, хотя я и признавал изощренность их поэтической формы. О том, что эти стихи неспособны, говоря по-старинному, эмоционально воздействовать на душу читателя, Гумилёв и сам заявил с огорчением в одном из своих лучших стихотворений того давнего времени — в щемяще-поэтичном «Жирафе», где он безуспешно пытается успокоить, обрадовать, утешить тоскующую петербургскую женщину своим восторженным рассказом о том, что на свете существует красавец жираф, бродящий в дебрях Африки, близ озера Чад:

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Но страдающей женщине нет дела до гумилёвских жирафов. Взгляд ее по-прежнему грустен. И поэт, не зная других утешений, по-прежнему тщетно пытается очаровать ее той же экзотикой:

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав?
Ты плачешь? Послушай... далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.5

Но женщина продолжает рыдать. Меньше всего на земле ей необходимы жирафы. Это стихотворение, где поэт сокрушается о своем литературном бессилии — одно из самых сильных во всей его ранней лирике. Оно предвещало того Гумилёва, каким он открылся нам в последний год своей жизни: проникновенного, свободного от всяких посторонних влияний, и наконец-то обретшего свой собственный чаруюший голос. И странно было думать, что «Жираф» — стихотворение, написанное чуть ли не двадцатилетним юнцом — такое оно зрелое и крепкое.

Я часто встречался с Гумилёвым и в театрах, и на выставках картин, и у Сологуба, и на вечерах «Аполлона», и у Вячеслава Иванова, но отношения наши оставались холодными6.

В 1912 году я в качестве редактора сочинений Оскара Уайльда, выдаваемых приложением к «с Ниве», обратился к Гумилёву с «заказом» перевести терцины английского автора «Сфинкс». Он перевел их умело и быстро. Мы обменялись учтивыми письмами7, но сблизились лишь в 1918–1919 годах, когда Горький позвал нас обоих работать в издательстве «Всемирная литература»8. С той поры мы стали чуть ли не ежедневно встречаться друг с другом, и на страницах «Чукоккалы»9 появились его первые стиховые экспромты.

Так на одном из заседаний ученой коллегии, когда специалисты предлагали издательству списки скандинавских, немецких, турецких, испанских писателей, которых, по их мнению, надлежало издать, Гумилёв написал в «Чукоккале» такие стихи:

Уже подумал о побеге я,
Когда читалась нам Норвегия,
А ныне горшие страдания:
Рассматривается Испания.
Но к счастью предстоит нам далее
Моя любимая Италия.

Здесь же, на той же странице он набросал небольшую картинку, чрезвычайно характерную для его, гумилёвской тематики: тропические деревья, лев, стая хищных птиц и четыре охотника, из которых один на коне10.

Наши добрые чувства друг к другу не раз подвергались суровой проверке. Он, по предложению «Всемирной литературы», перевел одно из самых «колдовских» стихотворений английской поэзии «Балладу о старике-мореходе» («The Ancient Mariner») Кольриджа11.

Перевод показался мне слабым. На одном из заседаний нашей ученой коллегии я (в присутствии Горького) выступил с резким осуждением перевода, главным образом за то, что в нем совершенно не передан музыкальный магический стиль гениального подлинника.

Я был уверен, что с этой минуты нашим дружелюбным отношениям конец. Велика же была моя радость, когда через несколько дней Гумилёв подарил мне свой перевод «Морехода» со следующей великодушной надписью:

«Дорогому Корнею Ивановичу, на память о его критике моего перевода (нас не поссорившей).
Октябрь, 1919.
Н. Гумилёв»

Эта надпись так взволновала меня, что я немедленно вклеил ее в «Чукоккалу». Здесь было живое свидетельство, что заносчивость у Гумилёва напускная, что это — самозащитная его броня против недругов, а в кругу тех, кого он считает своими, он непритязателен, необидчив и прост12.

То же случилось и позднее в издательстве 3. Гржебина, когда он представил Горькому проредактированный им том стихотворения А. К. Толстого 13. Я говорил больше часу, отмечая немыслимые ошибки редактора, и он опять-таки отнесся к моим «зоилиадам» беззлобно.

В 1920 году мы стали все чаще бывать друг у друга. Обычно он был очень аккуратен, и только однажды пришел не в назначенный час, а гораздо позже. Не застав меня дома, он оставил такую записку, которая нынче тоже хранится в «Чукоккале»:

«Корней Иванович, вчера я предентировал "Абидосскую невесту" (Байрона), перевод И. Козлова* и когда проснулся, было половина второго. Я решил, что идти к Вам поздно. Если простите меня, посвящу Вам второе издание "Мика".
Н. Г.»14.

«Мик» — абиссинская поэма Гумилёва, изданная в 1918 году в Петрограде в издательстве «Гиперборей». Гумилёв написал ее в молодости. В 1919 году он готовил второе издание поэмы и не раз говорил, что хочет посвятить его мне15.

Самое большое его стихотворение в «Чукоккале» вызвано обстоятельствами, о которых уже сказано выше16. Один из наших товарищей по «Всемирной литературе», ведающий хозяйственной частью издательства, раздобыл для членов ученой коллегии дрова, причем предложил каждому из нас, литераторов, написать в его альбоме стихи, посвященные этим дровам. Все охотно согласились. Стихи Блока приводятся в «Чукоккале» на стр. 204.

Когда дело дошло до меня, я написал стихи под пародийным заглавием: «Мое гражданское негодование при чтении стихов Блока и Гумилёва» (см. «Чукоккалу», стр. 205).

Оба поэта ответили мне. Блок через два-три дня (см. стр. 206), Гумилёв тотчас же, на том же заседании, причем поставил перед собой задачу — сохранить в своем ответном экспромте все до одной мои рифмы в том же самом порядке, в каком они стоят у меня.

Чуковский, ты не прав, обрушась на поленья,
        Обломки божества — дрова,
Когда-то деревам, близки им вдохновенья,
        Тепла и пламени слова.

Береза стройная презренней ли, чем роза?
        Где дерево — там сад,
Где б мы ни взяли их, хотя б из Совнархоза,
        Они манят.

Рощ друидических теперь дрова потомки
        И разумеется в их блеске видел Блок
Волнующую поступь Незнакомки
        От Музы наш паек.

А я? И я во след Колумба, Лаперуза,
        К огню и дереву влеком,
Мне Суза с пальмами, в огне небес Нефуза
        Не обольстительней даров Петросоюза
И рай огня дает нам Райлеском.

Р.S. К тому ж в конторе домотопа
Всегда я встречу эфиопа.

5 ноября, 1919 г.
Н. Гумилёв17.

II

Как-то он позвал меня к себе. Жил он недалеко, на Ивановской, близь Загородного, в чьей-то чужой квартире18. Добрел я до него благополучно, но у самых дверей упал: меня внезапно сморило от голода. Очнулся я в великолепной постели, куда, как потом оказалось, приволок меня Николай Степанович, вышедший встретить меня у лестницы черного хода. (Парадные были везде заколочены).

Едва я пришел в себя, он с обычным своим импозантным и торжественным видом, внес в спальню старинное расписанное матовым золотом лазурное блюдо, достойное красоваться в музее. На блюде был тончайший, почти сквозной, как папиросная бумага — не ломтик, но скорее лепесток серо-бурого, глиноподобного хлеба, величайшая драгоценность тогдашней зимы.

Торжественность, с которой еда была подана (нужно ли говорить, что поэт оставил себе на таком же роскошном блюде такую же мизерную порцию?), показалась мне в ту минуту совершенно естественной. Здесь не было ни позы, ни рисовки. Было ясно, что тяготение к пышности свойственно Гумилёву не только в поэзии и что внешняя сторона бытовых отношений для него важнейший ритуал19.

Братски разделив со мной свою убогую трапезу, он столь же торжественно достал из секретера оттиск своей трагедии «Гондла»20 и стал читать ее вслух при свете затейливо-прекрасной и тоже старинной лампады.

Но лампада потухла. Наступила тьма и тут я стал свидетелем чуда: поэт и во тьме не перестал ни на миг читать свою трагедию, не только стихотворный текст, но и все ее прозаические ремарки, стоявшие в скобках, и тогда я уже не впервые увидел, какая у него необыкновенная память.

Впоследствии я убеждался в этом не раз. Зимою 1921 года он каждое воскресенье заходил за мной, и мы шли через весь город на Петроградскую сторону к нашей общей знакомой Варваре Васильевне Шайкевич, большой поклоннице его поэзии, и покуда мы шли по пустынному, промозглому, окоченевшему, тихому городу, он всю дорогу читал мне стихи Иннокентия Анненского и свои, новые, сочиненные только что, в последние дни. В ту зиму он создавал их во множестве, порою по нескольку в день. Было очевидно, что только теперь его дарование созрело вполне, оставив далеко позади все «Жемчуга» и «Колчаны»21.

Он помнил эти новые стихи наизусть, помнил даже черновые варианты — и читал эти варианты один за другим, словно они были у него перед глазами.

Я и теперь, когда читаю его «Лес», «Шестое чувство», «Заблудившийся трамвай», «Слово», «Память» в его сборнике «Огненный столп»22, — лучшие из всех, когда-либо написанных им, вспоминаю глуховатый, немного простуженный и совершенно новый для меня голос поэта, каким никогда он не читал своих прежних стихов. В голосе этом уже не было пышной торжественности. Что-то молитвенно кроткое слышалось в той интонации, с которой в «Заблудившемся трамвае» он произносил имя «Машенька», такое русское, никак не вмещавшееся в прежнем его словаре, где полновластно царили такие имена, как Лайце, Андромеда, Маб, Семирамида, Лилит23.

Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.24.

Это был новый Гумилёв, наконец-то преодолевший холодную нарядность и декоративность своей ранней поэзии.

У Варвары Васильевны он чинно садился в кресло прямой, как линейка (в креслах он никогда не разваливался), и, прихлебывая красное вино, которое каким-то чудом сохранилось у нее от старых времен, вновь прочитывал ей все свои последние стихи. Однажды мы застали у нее А. М. Горького, который незадолго до этого и познакомил нас с нею. Алексей Максимович, умевший слушать чужие стихи с необыкновенным вниманием, веско сказал Гумилёву25:

— Вот какой из вас вырос талантище!

То была болдинская осень Гумилёва: самоё изобилие стихов, созданных им в эти несколько месяцев, говорило о новых открывшихся перед ним перспективах поэзии.

Как-то на заседание издательства вошел встревоженный А. М. Горький и сообщил, что в зарубежной прессе печатаются злые измышления о задачах и методах нашей работы. Было решено обратиться в одну из иностранных газет с протестом от лица «Всемирной литературы». Написать этот протест было поручено Гумилёву26. Автограф протеста, составленного Гумилёвым, сохранился в «Чукоккале».

Письмо в редакцию

В зарубежной прессе не раз появлялись выпады против издательства «Всемирная литература» и лиц, работающих в нем. Определенных обвинений не приводилось, говорилось только о невежестве сотрудников и неблаговидной политической роли, которую они играют. Относительно первого, конечно, и говорить не приходится. Люди, которые огулом называют невежественными несколько десятков профессоров, академиков и писателей, насчитывающих ряд томов, не заслуживают, чтобы с ними говорили. Второй выпад мог бы считаться серьезнее, если бы не был основан на недоразумении.

«Всемирная литература» — издательство не политическое. Его ответственный перед властью руководитель, Максим Горький — добился в этом отношении полной свободы для своих сотрудников. Разумеется, в коллегии экспертов, ведающей идейной стороной издательства, есть люди самых разнообразных убеждений, и чистой случайностью надо признать факт, что в числе шестнадцати человек, составляющих ее, нет ни одного члена Российской коммунистической партии. Однако все они сходятся на убеждении, что в наше трудное и страшное время спасение духовной культуры страны возможно только путем работы каждого в той области, которую он свободно избрал себе прежде. Не по вине издательства эта работа его сотрудников протекает в условиях, которые трудно и представить себе нашим зарубежным товарищам.

Мимо нее можно пройти в молчании, но гигать и улюлюкать над ней могут только люди, не сознающие, что они делают, или не уважающие самих себя.

(Н. Гумилёв, по поручению «Всем. Литературы»)
III

...Тогда было распространено суеверие, будто поэтическому творчеству можно научиться в десять—пятнадцать уроков. Желающих стать стихотворцами появилось в то время великое множество. Питер внезапно оказался необыкновенно богат всякими литературными студиями, в которых самые разнообразные граждане обоего пола (обычно очень невысокой культуры) собирались в определенные дни, чтобы под руководством хороших (или плохих) стихотворцев изучать технику поэтической речи.

Так как печатание книг из-за отсутствия бумаги в те дни почти прекратилось, главным заработком многих писателей стали эти занятия в литературных кружках. Гумилёв в первые же месяцы стал одним из наиболее деятельных студийных работников. И хотя он никогда не старался подольститься к своим многочисленным слушателям, а напротив, был требователен и даже суров, все они с первых же дней горячо привязались к нему, часто провожали его гурьбою по улице, и число их из недели в неделю росло. Особенно полюбили его пролеткультовцы. Те из них, что дожили до нашего времени, и сейчас вспоминают его с самыми светлыми чувствами.

Между тем курс его был очень труден. Поэт изготовил около десятка таблиц, которые его слушатели были обязаны вызубрить: таблицы рифм, таблицы сюжетов, таблицы эпитетов, таблицы поэтических образов (именуемые им Эйдолологией)*. От всего этого слегка веяло средневековыми догматами, но это-то и нравилось слушателям, так как они жаждали верить, что на свете существуют устойчивые, твердые законы поэтики, не подверженные никаким изменениям — и что тому, кто усвоит, как следует, эти законы, будет наверняка обеспечено высокое звание поэта. (Счастье, что сам-то Гумилёв никогда не следовал заповедям своих замысловатых таблиц).

Даже его надменность пришлась по душе слушателям. Им казалось, что таков и должен быть подлинный мастер в обращении со своими подмастерьями. Гумилёв с самого начала уведомил их, что он «Синдик Цеха поэтов», и хотя слушатели никогда не слыхали о синдиках, они, увидя его гордую осанку, услышав его начальственный голос, сразу же уверовали, что это очень важный и многозначительный чин. В качестве синдика он, давая оценку тому или иному произведению студийца, отказывался мотивировать эту оценку: «достаточно и того, что ваши строки одобрены мною» или: «ваше стихотворение я считаю плохим, и не стану говорить, почему»27.

Как это ни странно, студийцам импонировала такая методика безапелляционных оценок. Они чувствовали, что Синдик — властный, волевой человек, что у него сильный и цельный характер, и охотно подчинялись ему.

Ни о чем другом, кроме поэзии, поэтической техники, он никогда не говорил со своими питомцами, и дисциплина на его занятиях была образцовая.

Мне случалось бывать в том кружке молодых поэтов, которым руководил Гумилёв. Кружок назывался «Звучащая раковина», собирался он в большой и холодной мансарде фотографа Наппельбаума на Невском проспекте. Там, усевшись на коврах или на груде мехов, окруженный восторженно внимавшей ему молодежью, главным образом юными девушками, среди которых было несколько очень талантливых, Гумилёв авторитетно твердил им об эстетических догматах, о законах поэзии, твердо и непоколебимо установленных им. И в голосе его была повелительность28.

Около того времени, кажется, в 20-м году, у него родилась дочь Елена — болезненная, слабая девочка29, и перед ним встала задача, почти непосильная в ту пору ни для малых, ни для великих поэтов: ежедневно добывать для ребенка хоть крохотную каплю молока. Мое положение было не легче: семья моя состояла из шести человек, и ее единственным добытчиком был я.

С утра мы с Николаем Степановичем выходили на промысел с пустыми кульками и склянками. (Забуду ли те осенние месяцы, когда вместе с беллетристкой Даманской я вел на станции Разлив по Финляндской железной дороге литературный кружок в общежитии двухсот проституток, собранных с проспектов Петрограда?). Выдавались такие месяцы, когда в неделю мне приходилось вести одиннадцать литературных кружков — в том числе в Горохре (Городская охрана)30, в Балтфлоте, в артели инвалидов, в Доме Искусств. Гумилёв вел кружки в Пролеткульте, в Институте живого слова, в «Звучащей раковине» и проч. Мы оба — у военных курсантов.

В «Чукоккале» об этом массовом насаждении литературных кружков сохранилась такая эпиграмма известного пушкиниста Николая Осиповича Лернера, работавшего во «Всемирной литературе» в качестве библиографа:

Широкий путь России гению
Сулят счастливые ауспиции*.
Уж Гумилёв стихосложению
Китайцев учит из милиции,

Некрасова аллитерации
Пред молчаливыми эстонцами
Поет Корней. Версификации
Век следует за сими солнцами.

В «Чукоккале» сохранилась обращенная ко мне насмешливая «ода» Владимира Познера:

КОРНЕЮ ЧУКОВСКОМУ
(ода акростих)
Подражание Брюсову

Крутим потоком словоблудии
О, страж критической мечты,
Рукой железной сотни студий
Неутомимо держишь ты.

Едва-ль прервешь свою работу.
Юлят бессильные враги.
Чуть свет к Горохру иль Балтфлоту
Устремлены твои шаги.

Кипят «Всемирные» усилья.
Отличен англофильский вид —
Ведь над тобой, простерши крылья.
Старик проснувшийся парит*.

Кипи, бушуй и став неистов,
Отбросив лишний разговор,
Меж многочисленных студистов
Устрой критический разбор.

20 марта 1920
Владимир Познер

Были литераторы, несклонные к лекционной работе, и потому считавшие ее удручительно тягостной. Один из них пожаловался на странице «Чукоккалы»:

Не живем на свете, маемся,
Как в подполице глухой.
Вместо дела занимаемся
Подневольной чепухой.

Но Гумилёв был несклонен к малодушному ропоту. Иногда мне казалось, что он даже как-будто радуется широкой возможности приобщить молодежь к поэзии, хотя, конечно, в глубине души предпочел бы всецело отдаться своему призванию поэта31? Каждую свободную минуту он возвращался к литературной работе: создавал новые циклы стихов, переводил «Орлеанскую девственницу» Вольтера (вместе с Георгием Ивановым под редакцией Мих. Лозинского), целыми ночами работал над переводами своего любимого Соути, баллад о Робине Гуде и т.д.32.

Может быть здесь будет уместно отметить, что Александр Блок относился к этим стиховедческим студиям враждебно. «О молодежи, которая тянулась к гумилёвскому "Цеху поэтов", он говорил, что у них фабричное производство стихов... Он считал, что поэту нужна общая культура, нужны знания, но нельзя "научить писать стихи", а студийцы воображают, что здесь-то они и научатся этому делу», — пишет Надежда Павлович в ее проникновенных воспоминаниях о Блоке33.

IV

Натура энергичная, деятельная, отлично вооруженная для житейской борьбы, Гумилёв видел даже какую-то прелесть в роли конквистадора, выходящего всякий день за добычей.

На первый взгляд он был хрупок и слаб, но мускулы у него были железные. В этом я не раз убеждался, любуясь, с каким профессиональным искусством действует он тупым топором, рубя на топливо вместе с другими счастливцами уцелевший каким-нибудь чудом деревянный забор, быстро превращенный ими в промерзлые, занозистые щепки.

Однажды с нами случилась беда. К годовщине Октябрьских дней военные курсанты, наши слушатели, получили откуда-то много муки. Каждому из нас, «с лекторов», они выдали не менее полупуда. Весело было нам в этот предпраздничный день везти через весь город на своих легких салазках такой неожиданный клад. Мы бодро шагали рядом и вскоре где-то близ Марсова поля завели разговор о ненавистных Гумилёву символистах.

В пылу разговора мы так и не заметили, что везем за собою пустые салазки, так как какой-то ловкач, воспользовавшись внезапно разыгравшейся вьюгой, срезал наши крепко прикрученные к салазкам мешки. Я был в отчаянии: что скажу я дома голодной семье, обреченной надолго остаться без хлеба?

Но Гумилёв, не тратя ни секунды на вздохи и жалобы, сорвался с места и с каким-то диким и воинственным криком ринулся преследовать вора, — очень молодо, напористо, с такой безоглядной стремительностью, с таким, я сказал бы, боевым упоением, словно только и ждал той минуты, когда ему посчастливится мчаться по снежному полю, чтобы отнять свое добро у врага.

Кругом было темно — из-за вьюги. Сквозь тусклую и зыбкую муть этого мокрого снежного шквала люди — даже те, что брели по ближайшей тропе, — казались пятнами без ясных очертаний.

Гумилёв мгновенно стал таким же пятном и исчез. Я ждал его в тоске и тревоге.

Вернулся он очень не скоро и, конечно, ни с чем, но глаза его сияли торжеством.

Оказывается, в этой мгле он налетел на какого-то мирного прохожего, который нес свой собственный мешок на спине, и, приняв его за нашего вора, стал отнимать у него этот мешок. Прохожий со своей стороны принял его за грабителя: громко закричал караул, и у них произошла потасовка, которая хоть и кончилась победой прохожего, доставила поэту какую-то мальчишескую — мне непонятную — радость. Он воротился ко мне триумфатором, и взяв за веревочку пустые салазки, тотчас же возобновил свою обвинительную речь против символизма, против творчества Блока, которую всегда начинал одной и той же канонической фразой;

— Конечно, Александр Александрович гениальный поэт, но вся система его германских абстракций и символов...

И больше о нашей катастрофе ни слова.

Я напомнил ему, что в «Аполлоне» минувших времен* он отзывался о поэзии Блока восторженно, называл его «чудотворцем стиха». Он ответил, что любит блоковскую поэзию по-прежнему, но эта поэзия призраков, туманностей, скорбей и рыданий и т.д., и т.д., и т.д. Нужно ли говорить, что я был всецело на стороне Блока, когда слушал бесконечные споры Гумилёва и Блока во «Всемирной литературе»

Весь этот боевой эпизод, происшедший на Марсовом поле — эта смелая погоня за мнимым грабителем и отчаянное сражение с ним (хотя тот и оказался гораздо сильнее), все это раскрыло передо мною самую суть Гумилёва. То был воитель по природе, человек необыкновенной активности и почти безумного бесстрашия. Все мы знали, что на Германскую войну он ушел добровольцем, едва лишь услышал первое сообщение о ней, и за смелость, проявленную им в кровопролитных боях, получил два солдатских Георгия34.

Знали мы и о том, что безусым мальчишкой, только что со школьной скамьи, он тайком от родителей убежал почти без копейки в свою любимую Африку (1907)35 и что впоследствии, чуть только вступил на литературное поприще, снова умчался туда — на этот раз в самую глубь континента — в Эфиопию — охотиться за слонами и львами36 — путешествие тягостное в те времена, когда не было ни радио, ни самолетов, ни автомашин.

Кроме того, он с самыми скудными средствами тогда же успел побывать и в Италии, и в Греции, и в Англии37, то есть буквально исколесил всю Европу — непоседа, странник, охотник, боец.

Мне вспоминаются чьи-то стихи — всего четыре строчки из большого послания, обращенного к нему:

На львов в агатной Абиссинии,
На немцев в каиновой войне
Ты шел — глаза холодно синие
Всегда вперед и в зной и в снег.38

Вообще это был человек средневековых понятий, догматик, порою педант, превыше всего ценивший средневековые доблести. Помню, меня нисколько не удивило, когда я узнал, что Гумилёв, стряхнув с себя наслоения XX века, дрался на дуэли для восстановления своей поруганной чести, и что в этой дуэли была замешана женщина, под мифическим именем феодальной герцогини Черубины де Габриак. Дуэль эта шла к Гумилёву, была, что называется, ему к лицу. Без дуэли его биография никак не могла обойтись. Состоялась дуэль под Петербургом, на одной из загородных пустошей, в глубоком снегу. О ней, к сожалению, проведала столичная пресса и долго глумилась над всеми участниками этого дела, особенно над Гумилёвым. Между тем для него это было далеко не пустяк. С величайшим презрением к опасности Гумилёв требовал, чтобы между ним и противником было расстояние в пять шагов, то есть подвергал себя и противника величайшему риску. Только счастливой случайностью объясняется то, что поединок не закончился трагически. И все же хроникеры газет видели здесь только смешное*39.

Вообще в обывательской среде к Гумилёву почему-то очень долго относились недоверчиво и даже насмешливо. Кроме как в узких литературных кругах, где его любили и чтили, его личность ни в ком не вызывала сочувствия. Этим его литературная судьба была очень непохожа на судьбу его первой жены, Анны Ахматовой. Критики сразу признали ее, стали посвящать ей не только статьи, но и книги. Он же — и это очень огорчало его — был долгое время окружен каким-то злорадным молчанием.

Помню: стоит в редакции «Аполлона» круглый трехногий столик, за столиком сидит Гумилёв, перед ним груда каких-то пушистых, узорчатых шкурок, и он своим торжественным, немного напыщенным голосом повествует собравшимся (среди которых было много посторонних), сколько пристрелил он в Абиссинии разных диковинных зверей и зверушек, чтобы добыть ту или иную из этих экзотических шкурок.

Вдруг встает редактор «Сатирикона» Аркадий Аверченко — неутомимый остряк, и заявив, что он внимательно осмотрел эти шкурки, спрашивает у докладчика очень учтиво, почему на обороте каждой шкурки отпечатано лиловое клеймо петербургского городского ломбарда. В зале поднялось хихиканье — очень ехидное, ибо из вопроса сатириконского насмешника следовало, что все африканские похождения Гумилёва — миф, сочиненный им здесь в Петербурге*.

Гумилёв ни слова не сказал остряку. На самом же деле печати на шкурках были поставлены отнюдь не ломбардом, а музеем Академии Наук, которому пожертвовал их Гумилёв40.

Тогда я не понимал, но впоследствии понял, что его надменное отношение к большинству окружающих происходит у него не от спеси, но от сознания своей причастности к самому священному из существующих искусств — к поэзии, к этой (как он был уверен) высшей вершине одухотворенной и творческой жизни, какой только может достигнуть человек.

Слово ПОЭТ Гумилёв в разговоре произносил каким-то особенным звуком — ПУЭТ — и чувствовалось, что в его представлении это слово написано огромными буквами, совсем иначе, чем все остальные слова.

Эта вера в волшебную силу поэзии, «солнце останавливавшей словом, словом разрушавшей города»41, никогда не покидала Гумилёва. В ней он никогда не усумнился. Отсюда, и только отсюда то чувство необычайной почтительности, с которым он относился к поэтам и раньше всего к себе самому, как к одному из носителей этой могучей и загадочной силы.

Знаменательно, что при всем своем благоговении к поэзии он не верил ни в ее экстатическую, сверхреальную сущность, ни в мистическую природу ее вдохновений. Поэт для него был раньше всего умелец, искусник, властелин и повелитель прекрасных и сладостных слов. Поэтому при создании стихов он любил задавать себе", как мастеру слова, труднейшие формальные задачи. В каждой строфе его ранней поэмы «Открытие Америки»42 звучат лишь две троекратные рифмы, причем комбинации этих рифм в каждой строфе — иные, так что к концу поэмы оказываются исчерпанными чуть ли не все математические возможности сочетания троекратных созвучий.

«Открытие Америки» не принадлежит к числу лучших произведений поэта: последние ее строфы он впоследствии не перепечатывал в своих поэтических сборниках, но этих забот о формальных «изысках» он не оставил никогда. Как-то в 1912 году, еще до военных времен, он приехал ко мне в Куоккалу43 и, перелистывая мой альманах, пренебрежительно отозвался об имеющихся в нем акростихах, как о слишком легкой поэтической форме, и заявил, что на этих страницах он готов решить более трудную литературную задачу: написать стихи, которые у средневековых поэтов назывались «с Крестом»: в тексте стихотворения должны перекрещиваться мое имя с именем моей жены, Марии Чуковской. Созданию этого «Креста» он посвятил не более получаса — и блестяще справился с трудной задачей, хотя самый текст «Креста» вполне оправдал его опасения:

Увы, наверно выйдет стих урод.

Стих, главным образом во второй половине, вышел действительно неуклюж и нескладен, но нельзя же не учитывать величину тех препон, которые перед собой поставил поэт.

Привожу факсимиле этого стихотворения:

Корней Иванович Чуковский, вот
ПОпал я к босоногим дикаряМ,
КоРмлю собой их я и повар сАм
Увы, Наверное выйдет стих уРод.
КорнЕй, меня срамите Вы. Иона
Верней нашел приют средь рыбьЯ лона!
А я, увы к Чуковскому попав,
Добыча я ЧУКовского забав,
Вот кит, Усложнивши пищеваренье,
ЖелудоК к тВоему не приравнял,
И вернО им Совсем не управлял,
Но ты ВелиК: какое несваренье
Тебя Сомнет?! Иона будет труп,
Но Кажется попал тебе, Чуковский
НА зуб, на твой огромный, страашый зуб,
Я — не Иона — я же не таковский.
Н. Гумилёв44.

Перебирая его (немногие!) письма ко мне, я нахожу в них очень характерную строчку. В 1912 году, после того, как я уговорил радакцию «Нивы» напечатать одно из его стихотворений, он написал мне, что едет во Флоренцию и чтобы я прислал ему туда гонорар 9 рублей 50 копеек, из чего я увидел, как ничтожен был его бюджет во время его заграничных поездок. Он умудрялся посещать Испанию, Англию, Швецию, Алжир, Абиссинию с жалкими грошами в кармане, каких иному обывателю не хватило бы для переезда на подмосковную дачу. Здесь сказалась житейская хватка Николая Степановича, его необычайно трезвый, расчетливый, предприимчивый ум. Он потому и мог приводить в исполнение свои романтические мечты и порывы, что житейская практичность никогда не изменяла ему, и вряд ли его Муза могла бы стать «Музой дальних странствий», если бы не эта свойственная Гумилёву крепкая житейская хватка.

Но я снова оторвался от «Чукоккалы». Между тем на ее страницах есть еще одна запись Гумилёва — о поэзии Некрасова, казалось бы чужой и даже враждебной ему. Велико было мое удивление, когда Гумилёв высказал о творчестве великого поэта такие неожиданно глубоко продуманные мысли.
1. Любите ли Вы стихотворения Некрасова?
— Да. Очень!

2. Какие стихи Некрасова вы считаете лучшими?
— Эпически-монументального типа: Дядя Влас, Адмирал вдовец, Генерал Федор Карлыч фон Штубе, описанье Тар-багатая в «Саше», Княгиня Трубецкая и др.

3. Как Вы относитесь к стихотворной технике Некрасова?
— Замечательно глубокое дыхание, власть над выбранным образом, замечательная фонетика, продолжающая Державина через голову Пушкина.

4. Не было ли в вашей жизни периода, когда его поэзия была для вас дороже поэзии Пушкина и Лермонтова?
— Юность: от 14–16 лет.

5. Как вы относились к Некрасову в детстве?
— Не знал почти, а что знал, то презирал из-за эстетизма.

6. Как относились вы к Некрасову в юности?
— Некрасов пробудил во мне мысль об возможности активного отношения личности к обществу. Пробудил интерес к революции.

7. Не оказал ли Некрасов влияния на ваше творчество?
— К несчастью, нет,

8. Как вы относитесь к известному утверждению Тургенева, будто в стихах Некрасова «поэзия и не ночевала»?
— Прозаик не судья поэту.

9. Каково ваше мнение о народолюбии Некрасова?
— У Некрасова к народу отношение иностранца. Не виновата ли в этом его польская кровь*?

10. Как вы относитесь к распространенному мнению, будто Некрасов был безнравственный человек?
— Ведь в его безнравственности лишнее доказательство его сильного темперамента45.
Вообще все его разговоры со мной до последних дней жизни касались только литературы. Было похоже, что других интересов у него не было. В «Чукоккале» сохранилась его запись по поводу своеобразного стиля стихов поэта Ивана Рукавишникова, Я знал Рукавишникова еще с 1902 года. В Петербурге он некогда жил по соседству со мной на Коломенской улице и несокрушимо считал себя гением. Выходец из богатой купеческой семьи, он писал кривые сумасбродные вирши и печатал их на собственные средства на великолепной бумаге, тратя на это свои последние деньги. Стихи были хаотичны, без рифмы и ритма. Я по-своему любил его за преданность искусству и за добровольную бедность.

Найдя чу меня одну из книг Ивана Рукавишникова, Гумилёв выписал из нее в «Чукоккалу» несколько строк, которые показались ему наиболее забавными.

ИЗ ИВАНА РУКАВИШНИКОВА

И день — не день, и ночь — не ночь,
И снег — не снег, и мир — не мир,
И бог — не бог... Лишь ужас — ужас!

Открыто Ириной Одоевцевой и Н. Гумилёвым.
Записано Гумилёвым в марте 1921 г.

Ирина Одоевцева была одной из его наиболее талантливых студисток. Под влиянием поэта она написала в «Чукоккалу» балладу из жизни петроградских спекулянтов-мешочников46.

ТОЛЧЕНОЕ СТЕКЛО
Баллада

Солдат пришел к себе домой,
Считает барыши:
— Ну, будем сыты мы с тобой
И мы и малыши.

Семь тысяч! Целый капитал!
Мне здорово везло.
Сегодня в соль я подмешал
Толченое стекло.

Жена вскричала: Боже мой!
Убийца ты и зверь!
Ведь это хуже чем разбой:
Они помрут теперь.

Солдат в ответ: Мы все помрем,
Я зла им не хочу,
Сходи-ка в церковь вечерком
Поставь за них свечу.

Дальше баллада развивается в духе традиционных романтических баллад: есть и кладбища, и призраки, и воронье, и покойники, и все это написано романтическим балладным стихом, по всем канонам Бюргера и Уланда.

Одно из высказываний Гумилёва записано в «Чукоккале» не им, а мною. Прослушав одну из моих лекций, он сказал, что я вообще — человек хореический47, и что если бы я писал «Евгения Онегина», у меня получилась бы такая строфа:

Дядя самых честных правил,
Как не в шутку занемог,
Уважать себя заставил, —
Лучше выдумать не мог.

Вот и все, что сохранилось в «Чукоккале» от моего знакомства с Гумилёвым.

* «Невесту Абидосскую» в переводе И. Козлова А. М. Горький рекомендовал для издания во « Всемирной литературе» (Прим. автора).
* Эйдолон (греч.) — образ (Прим. автора).
* Ауспиции — предзнаменования, виды на будущее (Прим. автора).
* Об этом благодушном старике, приходившем в нашу Студию выспаться, я говорил в своих воспоминаниях о Зощенко (Прим. автора).
* «Аполлон», 1912, № 8, с. 69–70 (Прим. автора).
* Об этой дуэли мне как-то — много позднее — рассказывали и эта женщина, и М. Волошин, и Гумилёв; и я, если буду жив, непременно расскажу о ней со всеми подробностями.
* Уже одно это показывает, с каким глумлением отнеслась к Гумилёву так называемая широкая публика. Характерно, что тот же «Сатирикон» напечатал около этого времени свою знаменитую картину «Салон ее светлости русской литературы», где представлены даже такие пигмеи, как Будищев и Рославлев, и не нашлось места для Николая Гумилёва (Прим. автора).
* Позднейшими исследователями установлено, что мать Некрасова была украинкой (Прим. автора).

Примечания:

Чуковский Корней Иванович (настоящее имя Николай Васильевич Корнейчук, 1882–1969) — писатель, критик, детский поэт, литературовед.

Публикуемый текст является отрывком, не вошедшим в основной корпус воспоминаний Чуковского «Чукоккала». Фрагменты опубликованы Е. Ц. Чуковской в сборнике «С День поэзии» (М.: Сов. писатель, 1986. С. 180–185).

Данный текст был передан автором А. К. Станюковичу через О. М. Грудцову. Машинопись с авторской правкой хранится в собрании А. К. Станюковича (Москва).

1. Об одном из споров Гумилёва и Блока Чуковский написал в своем очерке о Блоке: «Чаще всего Блок говорил с Гумилёвым. У обоих поэтов шел нескончаемый спор о поэзии. Гумилёв со своим обычным бесстрашием нападал на символизм Блока: "Символисты — просто аферисты. Взяли гирю, написали на ней десять пудов, но выдолбили середину, швыряют гирю и так и сяк, а она пустая"» (Чуковский К. И. Современники. М., 1962. С. 482).

2. Письмо А. Н. Толстого находится в фонде Чуковского в ГБЛ (ф. 620). Толстой познакомился с Гумилёвым в Париже в 1907 г.: «В этом кафе под каштанами мы познакомились и часто сходились и разговаривали — о стихах, о будущей нашей славе, о путешествиях в тропические страны, об обезьянах, о розысках остатков Атлантиды на островах близ южного полюса, о том, как было бы хорошо достать парусный корабль и плавать на нем под черным флагом» (Крейд, с.39). Весной 1908 г. Гумилёв вернулся из Парижа в Царское Село, и письмо Чуковскому с просьбой о поддержке было со стороны Толстого проявлением дружеского участия в судьбе Гумилёва. Сам Толстой пользовался поддержкой Чуковского в своих литературных начинаниях.

3. Чуковский не совсем точно представляет себе литературную обстановку, в которой оказался Гумилёв в 1908-начале 1909 г. Его книга «Романтические цветы», сочувственно принятая В. Брюсовым, встретила весьма холодный прием со стороны окружавших тогда Гумилёва. Правда, по возвращении из Парижа, он был принят 24 мая 1908 г. в поэтический «Кружок Случевского», однако определенная часть завсегдатаев этого кружка неодобрительно относилась к « модернизму» Гумилёва. М. Г. Веселкова-Кильштедт писала А. Е. Зарину: «Но кто решительно не в моем вкусе — это Н. С. Гумилёв. Юнец 22 лет с великим апломбом. Жанр — экзотический, но пахнет Иловайским48 и то кратким. Подробности с налетом порнографии. Характернейшее явление, — что-то болезненное, недовоспитанное, но... олимпиец...» (Азадовский К. М., Тименчик Р. Д. К биографии Н. С. Гумилёва // Русская литература. 1988. № 2. С. 176). Ахматова писала о «более или менее явной травле, которой подвергся Н.(иколай) С.(тепанович) со стороны озверелых царскоселов по возвращении из Парижа» (см.: Тименчик Р. Д. Анненский и Гумилёв // Вопросы литературы. 1987. № 2. С. 273–274). Газета «Царскосельское дело» помещала на своих страницах пасквили (их автором, очевидно, был П. М. Загуляев), в которых выводился « декадент» Гумилёв и высмеивалась его « поклонница» — Ахматова (см. там же, с. 273).

Журнал «Аполлон» возник позже — в 1909 г. Роль Гумилёва в организации журнала была велика, однако и в редакции журнала, особенно вначале (1909 г.), существовала сильная оппозиция Гумилёву и Анненскому (См. об этом комментарий 6 к воспоминаниям И. фон Гюнтера, с. 236 наст. изд.).

4. К 1909 г. Гумилёв издал две книги стихов («Путь конквистадоров» (1905), «Романтические цветы» (1908), а также много печатался в периодике (преимущественно в газете «Речь» и в брюсовских «Весах»).

5. Обе стихотворные цитаты из стихотворения «Жираф» (с. 103).

6. На художественных выставках в начале 1909 г. Гумилёв бывал часто, вместе с С. А. Ауслендером и другими (см. воспоминания С. А. Ауслендера, с. 43 наст, изд.); там же он познакомился с С. К. Маковским (см. комментарий 9 к воспоминаниям С. А. Ауслендера, с. 231 наст. изд.). С Ф. Сологубом Гумилёв встретился, по-видимому, на вечерах «кружка Случевского», в 1908 г. На «башню» Вяч. Иванова его привел С. А. Ауслендер (см. его воспоминания, с. 41–42 наст. изд., и комментарий 5 к ним, с. 230 наст. изд.).

7. «Полное собрание сочинений» О. Уайльда печаталось как приложение к «Ниве» в 1912 г. Гумилёвым, помимо «Сфинкса» были переведены еще четыре стихотворения для этого издания: «Могила Шелли», «Мильтону», «Theoretikos», «Федра». Он писал Чуковскому: «...я думаю, что Вам уже передали в "Ниве" мой перевод Сфинкса. Мне очень интересно было бы узнать, как Вы его нашли.

Посылаю Вам еще четыре стихотворения Уайльда, из тех, которые Вы мне отметили. (...)

Пользуюсь случаем еще раз поблагодарить Вас за заказ, выполнять который для меня было истинным удовольствием» (ф. 620, 63, 45). Об отношении Гумилёва к творчеству О. Уайльда см. комментарий 8 к воспоминаниям И. Одоевцевой (с. 271 наст, изд.) и воспоминания О. А. Мочаловой (с. 119 наст. изд.).

8. «Всемирная литература» — издательство, существовавшее в первые годы Советской власти. Создано по инициативе А. М. Горького.

20 августа 1918 г. заключается «Договор между А. М. Горьким, А. Н. Тихоновым, 3. И. Гржебиным и И. П. Ладыжниковым об организации издательства "Всемирная литература", а 4 сентября того же года по поручению издательства М. Горький подписал «Договор между Народным Комиссариатом просвещения и литературно-издательской группой об организации издательства "Всемирная литература"».

В «Договоре...», в частности, отмечалось, что издательство ставит целью перевод на русский язык и подготовку к печати «избранных произведений иностранной художественной литературы конца XVIII—XIX вв.», а также особым пунктом оговаривалось:

«4. Литературно-издательская группа в лице А. М. Пешкова в осуществлении своих задач пользуется полной автономией. А. М. Пешкову, а также его доверенным лицам предоставляется право заключать от имени издательства "Всемирная литература" всякие договоры и обязательства, относящиеся, по их мнению, к деятельности издательства. А. М. Пешкову предоставляется полная свобода в организации издательства, как-то: в выборе подлежащих изданию книг, в установлении их тиража, в определении характера вступительных статей и примечаний, а также в выборе сотрудников, авторов, переводчиков и служащих издательства и в установлении размера и порядка их вознаграждения в пределах общей сметной ассигновки» (См.: Зайдман А. Д. Литературные студии «Всемирной литературы» и «Дома Искусств» // Русская литература. 1973. № 1. С. 141).
Для писателей в 1918–1921 гг. работа во «Всемиркё» (как ее называли) была, быть может, единственным выходом как из материального, так и из духовного тупика. Евг. Замятин писал: «Три года затем (знакомство с Блоком в 1918 году) мы все вместе были заперты в стальном снаряде — и во тьме, в тесноте, со свистом неслись неизвестно куда. В эти предсмертные секунды — годы надо было что-то делать, устраиваться и жить в несущемся снаряде. Смешные в снаряде затеи: "Всемирная литература", Союз Деятелей Художественного Слова, Союз писателей, Театр. И все писатели, кто уцелел, в тесноте сталкивались здесь — рядом Горький и Мережковский, Блок и Куприн, Муйжель и Гумилёв, Чуковский и Волынский.
(...)
И вот — поздно вечером, после трех или, может быть, четырех заседаний — в одной из маленьких задних комнат "Всемирной Литературы". Столовая, под зеленым колпаком, лампа; лица в тени. Налево от дверей — теплая изразцовая лежанка и на лежанке, возле лежанки — Блок, Гумилёв, Чуковский, Лернер, я — и кругленьким кубарем из угла в угол Гржебин.

Трудно починить водопровод, трудно построить дом — но очень легко — Вавилонскую башню. И мы строили Вавилонскую башню: издадим Пантеон Литературы российской — от Фонвизина и до наших дней. Сто томов!

«Мы, быть может, чуть-чуть улыбаясь — верили или хотели верить» (Замятин Е. Лица. Нью-Йорк, 1967. С. 16–19). Редакция «Всемирной литературы» помещалась сначала в квартире Горького на Невском проспекте (д. 64/11), а затем на ул. Моховой, д. 36.

О студиях «Всемирной литературы» см. воспоминания Е. Г. Полонской (с. 157 наст. изд.).

9. «Чукоккала» — знаменитый альбом К. И. Чуковского.

10. Первая строфа стихотворения Гумилёва и стихотворение Блока опубликованы в изд.: Чуковский К. И. Современники. М., 1962. С. 477–478. Рисунок Гумилёва там же (вклейка, с. 480–481).

11. «Поэма о старом моряке» Колриджа в переводе Гумилёва вышла в 1919 г. отдельным изданием. Колриджа, как и других поэтов «озерной школы», Гумилёв ценил исключительно высоко, а слова Колриджа «Поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке» приводил неоднократно в своих статьях как определяющие самое существо поэзии.

12. Ср. с воспоминаниями С. А. Ауслендера (с. 42–43 наст. изд.).

13. Издание А. К. Толстого с предисловием Гумилёва вышло в издательстве 3. И. Гржебина в Берлине, в 1923 г. Предисловие опубликовано в первом томе «Избранных сочинений А. К. Толстого». Дальнейшие тома не появлялись. В рукописном отделе ИРЛИ хранится автограф предисловия Гумилёва ко 2-му тому Сочинений А. К. Толстого (Р. 1, оп. 5, № 147).

14. Записка хранится в ГБЛ, ф. 620, 62, 45. «Предентировал» — слово, образованное Гумилёвым от фр. «С pretendre», что создает в сочетании с названием поэмы Байрона фривольный каламбур. «Pretendu» (фр.) — жених или невеста.

15. Поэму «Мик», написанную в 1913–1914 гг., Гумилёв хотел опубликовать в издательстве Маркса (где работал К. И. Чуковский) еще в 1916 г. Сохранилось его письмо к Чуковскому, где, в частности, сказано: «...посылаю Вам 8 глав "Мика и Луи". Остальные две, не хуже и не лучше предыдущих, вышлю в течение недели. Пожалуйста, как только Вы просмотрите поэму, напишите мне (...) подходит ли она под Ваши требования. (...)» (ГБЛ, ф. 620, 63, 44). Об истории создания «Мика» см. комментарии М. Д. Эльзона к БП, с. 600–601).

16. Данная статья — авторизованный отрывок из «Чукоккалы». Отсылки автора здесь и далее идут на издание: Чуковский К. И. Чукоккала. М., 1979.

17. Стихотворение опубликовано во втором томе Собрания сочинений Гумилёва (Вашингтон, 1964. С. 201). Приводим стихотворное послание Чуковского:

За жалкие корявые поленья,
За глупые сосновые дрова
Вы отдали восторги вдохновенья
И вещие бессмертные слова.
Ты ль это, Блок? Стыдись! уже не роза.
Не Соловьиный сад,
А скудные дары из Совнархоза
Тебя манят.
Поверят ли влюбленные потомки,
Что наш магический, наш светозарный Блок
Мог променять объятья незнакомки
На дровяной паек?
А ты, мой Гумилёв, наследник Лаперуза,
Куда, куда мечтою ты влеком?
Не Суза зкойная, не буйная Нефуза, —
Заплеванная дверь Петросоюза
Табя манит: не рай, но Райлеском.
И барышня из Домотопа
Тебе дороже эфиопа.

(примечания Г.П. Струве к СС, т. 2, с. 332–333).

18. Ивановская, д. 20/65, квартира С. К. Маковского.

19. Ср. с воспоминаниями В. Ф. Ходасевича:

«Он меня пригласил к себе и встретил так, словно это было свидание двух монархов. В его торжественной учтивости было нечто столь неестественное, что сперва я подумал — не шутит ли он?
Пришлось, однако, и мне взять примерно такой же тон: всякий другой был бы фамильярностью. В опустелом, голодном, пропахшем воблою Петербурге, оба голодные, исхудалые, в истрепанных пиджаках и дырявых штиблетах, среди нетоп-ленного и неубранного кабинета, сидели мы и беседовали с непомерною важностью. Памятуя, что я москвич, Гумилёв счел нужным предложить мне чаю, но сделал это таким неуверенным голосом (сахару, вероятно, не было), что я отказался и тем, кажется, вывел его из затруднения. Меж тем, обстановка его кабинета все более привлекала мое внимание. Письменный стол, трехстворчатый книжный шкаф, высокие зеркала в простенках, кресла и прочее — все мне было знакомо до чрезвычайности. Наконец, я спросил осторожно, давно ли он живет в этой квартире.

— В сущности, это не моя квартира, — отвечал Гумилёв — это квартира Маковского). — Тут я все понял: мы с Гумилёвым сидели в бывшем моем кабинете! Лет за десять до того эта мебель отчасти принадлежала мне. Она имела свою историю. Адмирал Федор Федорович Матюшкин, лицейский товарищ Пушкина, снял ее с какого-то корабля и ею обставил дом у себя в имении, возле Бологое, на берегу озера. Имение называлось "Заимка". По местным преданиям, Пушкин, конечно, не раз бывал в "Заимке"; показывали даже кресло, обитое зеленым сафьяном, — любимое кресло Пушкина. Как водится, это была лишь легенда: Пушкин в тех местах не бывал вовсе, да и Матюшкин купил это имение только лет через тридцать после смерти Пушкина. После кончины Матюшкина "Заимка" переходила из рук в руки, стала называться "Лидиным", но обстановка старого дома сохранилась. Даже особые приспособления в буфете для подвешивания посуды на случай качки не были заменены обыкновенными полками. В 1905 году я сделался случайным полуобладателем этой мебели и вывез ее в Москву. Затем ей суждено было перекочевать в Петербург, а когда революция окончательно сдвинула с мест всех и все, я застал среди нее Гумилёва. Ее настоящая собственница49 была в Крыму.

Посидев сколько следовало для столь натянутого визита, я встал. Когда Гумилёв меня провожал в передней, из боковой двери выскочил тощенький, бледный мальчик, такой же длиннолицый, как Гумилёв, в запачканной косоворотке и в валенках. На голове у него была уланская каска, он размахивал игрушечной сабелькой и что-то кричал. Гумилёв тотчас отослал его — тоном короля, отсылавшего дофина к его гувернерам. Чувствовалось, однако, что в сырой и промозглой квартире нет никого, кроме Гумилёва и его сына» (Крейд, с. 204–205).

20. «Гондла» — драматическая поэма Гумилёва. Очевидно, оттиски из « Русской мысли» (1917, № 1), где она была напечатана.

21. «Жемчуга» (1910), «Колчан» (1916) — книги стихов Гумилёва.

22. Перечислены стихи из книги «Огненный столп» (1921 г.) — «Лес» (с. 311), «Шестое чувство» (с. 329), «Заблудившийся трамвай» (с. 331), «Слово» (с. 312), «Память» (с. 309).

23. Перечисляются имена героинь следующих произведений: поэмы «Два сна» («Мерани», с. 466), стихотворений «Персей» (с. 228), «Пещера сна» (с. 93), «Семирамида» (с. 127), «Ева или Лилит» («Мерани», с. 444).

24. Из «Заблудившегося трамвая» (с. 331).

25. Об отношениях Гумилёва и Горького см. комментарий 8 к воспоминаниям М. Л. Слонимского (с. 273 наст. изд.).

26. В воспоминаниях А. Левинсона «Блаженны мертвые» читаем: «Помню, как сейчас: кто-то принес на заседание редакционной коллегаи издательства "Всемирной литературы" в Петрограде бумажку: копию письма Д.С. Мережковского, напечатанного в парижской газете. То, что называется по-советски "коллегией", была группа писателей и ученых, голодных, нищих, бесправных, отрезанных от читателя, от источников знания, от будущего, рядов которых уже коснулась смерть, писателей, затравленных доносами ренегатов, вяло защищаемых от усиливающегося натиска власти, — и безоговорочно, до конца (от истощения, как Ф. Д. Батюшков, от цинги или от пули) верных литературе и науке. И вот в письме этом для этого пусть фанатического, пусть безнадежного, но высокого, но бескорыстного усилия нашлось лишь два слова: "Бесстыдная спекуляция".

Я не забуду этого дня: Гумилёв, "железный человек", как прозвал я его в шутку, — так непоколебимо настойчив бывал он при защите того, что считал достоинством писателя, — был оскорблен смертельно» (Крейд, с. 219–220).

27. О методах Гумилёва-педагога и, в частности, о «поэтических таблицах» см. воспоминания С. К. Эрлих (с. 188 наст. изд.). О некоторых взглядах Гумилёва на формальную сторону стихосложения см. комментарий 1 к воспоминаниям Л. Я. Гинзбург (с. 284 наст. изд.).

28. О собраниях «Звучащей раковины» см. с. 177–191 наст. изд.

29. Дочь Гумилёва родилась в 1919 г.

30. См. комментарий 19 к воспоминаниям Ю. П. Анненкова, с. 269 наст. изд.

31. И.В.Одоевцева передает слова Гумилёва: «Луначарский предложил мне читать курс поэзии и вести практические занятия в "Живом слове". Я сейчас же с радостью согласился. Еще бы! Исполнилась моя давнишняя мечта — формировать не только настоящих читателей, но, может быть, даже и настоящих поэтов. Я вернулся в самом счастливом настроений» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 19–20).

32. В конце 10-х — начале 20-х гг. были изданы следующие переводы Гумилёва: Баллады о Робин Гуде. Пб., 1919 (две баллады); Гильгамеш. СПб., 1919; Кольридж С. Т. Поэма о старом моряке. П., 1919; Саути Р. Баллады. Пг., 1922; Вольтер. Орлеанская девственница. Пг., 1922 (коллективный перевод: Лозинский, Гумилёв, Иванов, Адамович); Французские народные песни. Пг.; Берлин, 1923.

33. Отрывки из воспоминаний Н. Павлович см. с. 220 наст. изд.

34. См. комментарий 38 к воспоминаниям А. С. Сверчковой (с. 161 наст. изд.).

35. См. воспоминания А. А. Гумилёвой (с. 66 наст. изд.).

36. См. комментарий 33 к воспоминаниям А. С. Сверчковой (с 219 наст. изд.).

37. Гумилёв был в Италии в 1912 г., в Греции в 1909 г., в Англии в 1918 г. Помимо этого, в 1907 г. был в Египте, долго жил во Франции (в 1906–1908, 1910, 1917–1918 гг.), а также проездом был в Швеции и Норвегии (1917–1918 гг.). Впечатления от этих стран остались во многих его стихах.

38. Автор неизвестен.

39. Об этих событиях см. с. 44–45, 49–61 наст. изд.

40. Гумилёв после своего путешествия в 1913 г. передал Музею этнографии народов мира большую коллекцию. Однако не исключено, что действительно эти шкуры успели побывать в закладе, так как материальное положение семьи Гумилёва никогда не было стабильным. В письме к нему А. А. Ахматовой от 17 июля 1914 г. читаем: «Думаю, что у нас будет очень трудно с деньгами осенью. У меня ничего нет, у тебя, наверное, тоже. С "Аполлона" получишь пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько сот рублей. Хорошо, если с "Четок" что-нибудь получим. Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь, что заложены вещи. Если возможно, выкупи их и дай кому-нибудь спрятать» (Ахматова А. Я — голос ваш... М.: Кн. палата, 1989. С. 345).

41. Неточная цитата из стихотворения «Слово» (с. 312).

42. «Открытие Америки» — поэма Гумилёва (с. 191).

43. Ныне пос. Репино.

44. Стихотворение опубликовано в СС, т. 2, с. 200.

45. «Анкета о Некрасове» была опубликована Чуковским в 1921 г., в № 3 «Летописи Дома Литераторов». Кроме Гумилёва на эти вопросы отвечали: Ахматова, Блок, 3. Гиппиус, Вяч. Иванов, М. Кузмин, В. Маяковский, Д. Мережковский. В «Летописи» были приведены не все ответы Гумилёва. Полностью анкета была напечатана в книге К. И. Чуковского «Некрасов. Статьи и материалы» (1926).

46. Ср. у И.В. Одоевцевой: «Сегодня вторник 3 мая. Я на публичной лекции Чуковского "Вторая жена". О Панаевой. (...) И вдруг он останавливается и, повернув, идет решительно прямо на меня. Публика расступается. Вокруг него и меня образуется пустое место.

Чуковский кланяется, как всегда, "сгибаясь пополам". Этот поклон предназначается мне. И все видят.

— Одоевцева, я в восторге от вашей баллады! — говорит он очень громко. (...)

— Я очень прошу вас записать "Толченое стекло" в "Чукоккалу". Обещаете?» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 92–93). Текст баллады опубликован там же (с. 323).

47. Хорей — стихотворный метр с ударением на нечетных слогах стиха.

* Автор гимназического учебника истории.
* Марина Рындина, первая жена Ходасевича, которая после развода с ним вышла замуж за С. К. Маковского.

Материалы по теме:

Галерея