Содержание

Чужое

И жил он на брегах Дуная, Не обижая никого, Людей рассказами пленяя…
Пушкин

Огромный лоб и рыжий взрыв кудрей,
И чистое, как у слона, дыханье…
Потом — спокойный, серый-серый взор
И маленькая, как модель, рука…
«Ну, здравствуйте, пойдемте в мастерскую», —
И лестница страдальчески скрипит
Под быстрым взбегом опытного горца,
И на ветру хитон холщовый хлещет,
И, целиком заняв дверную раму,
Он оборачивается и ждет.

Я этот миг любил перед закатом:
Весь золотым тогда казался Макс…

Себя он Зевсом рисовал охотно;
Он рассердился на меня однажды,
Когда сказал я, что в его чертах
Остался след от выходки с Европой;
Он так был горд, что силуэт скалы,
Замкнувшей с юга бухту голубую,
Был точным слепком с профиля его!..

Вот мы сидим за маленьким столом;
Сапожничий ремень он надевает
На лоб, чтоб волосы в глаза не лезли,
Склоняется к прозрачной акварели
И водит кистью, — и всё та ж земля,
Надрывы скал и спектры туч и моря,
И зарева космических сияний
Ложатся на бумагу в энный раз.

Загадочное было в этой страсти
Из года в год писать одно и то же:
Всё те же коктебельские пейзажи,
Но в гераклитовом движенье их;
Так можно мучиться, когда бываешь
Любовью болен к подленькой актрисе,
И хочется из тысячи ужимок
Поймать, как настоящее, одну…

Пыль, склянки, сохлые пуки полыни
И чобра, кизиловые герлыги,
Гипс масок: Достоевский, Таиах,
Отломыши базальта и порфира,
Отливки темноглазой пуццоланы,
Гравюры Пиранези и Лоррена
И ровные напластованья книг…

Сижу, гляжу… Сюда юнцом входил я
Робеющим; сюда седым и резким,
Уже «на ты» с хозяином, вхожу.
Всё обветшало; стал и он слабее;
Но как мальвазия течет беседа:
От неопровержимых парадоксов
Кружиться начинает голова!
Вот собственной остроте он смеется,
Вот плавным жестом округляет фразу,
Сияя как ребенок, — но посмотришь:
Как сталь спокойны серые глаза.

И кажется: не маска ли всё это?

Он выдумщик; он заговор создаст,
Чтоб разыграть неопытного гостя;
Он юношу Вербицкою нарядит,
И будет гость ухаживать за ней;
Он ночью привидением придет;
Он купит сотню дынь и всех заставит
Их выедать, едва головку срезав,
А после дынной кожицы шары
Фонариками по саду повиснут
И вечером, со свечками внутри,
Нефритово-узлисто-золотые,
Вдруг засияют сотней нежных лун…

Стихи читает, и стихи такие,
Что только в закопченное стекло
На них глядеть, — и он же, нарядясь
Силеном или девочкой-подростком,
Всех насмешит в шарадах, — а вглядишься:
Как сталь спокойны серые глаза.

Не маска ли?

Какая, к черту, маска,
Когда к Деникину, сверкая гневом,
Он входит и приказывает, чтобы
Освобожден был из тюрьмы поэт, —
И слушается генерал! Когда
Он заступается за Черубину
И хладнокровно подставляет грудь
Под снайперскую пулю Гумилева!
Когда годами он — поэт, мыслитель,
Знаток искусства, полиглот, историк, —
Живет всё позабывшим Диогеном,
Чтоб коктебельский рисовать пейзаж!..

И он прошел — легендой и загадкой,
Любимый всеми и всегда один
В своем спокойном и большом сиротстве, —
«Свой древний град воспоминая» втайне…

Я не поеду больше в Коктебель!..